Появление данного сайта и представленных на нем материалов впервые позволяет, на наш взгляд, всерьез в поле общественной экспертизы анализировать методологию общественных изменений и реформ. Это безусловно чревато постановкой неожиданных вопросов, но переход от идеологии к концептуалистике и незаинтересованному методологическому мышлению неизбежно связан с подобными неприятностями.
Хорошо понятно, что слово «реформы» является невероятно пустым термином, потерявшим всякое содержание, но именно этот термин обеспечивает консолидацию различных политических групп, которые стремятся при помощи данного слова объяснять населению преемственность происходящих изменений в стране: «Идут реформы». С одной стороны, реформы – это слово, вызывающее апатию и оторопь у населения, с другой стороны – это своеобразное кредо политической элиты, постоянно клянущейся в верности идеалам реформаторства подобно Марку Порцию Катону старшему «Сeterum censeo…» – «Реформы должны быть продолжены» (как известно, выше упомянутый персонаж прославился тем, что утверждал, что Карфаген должен быть разрушен). Поэтому ключевые вопросы, на которые пока никак не удается ответить населению и как-то продемонстрировать и показать разумность ответов, это:
– в чем заключаются реформы,
– куда все идут вместе с этими реформами, и
– как в этих реформах для своей собственной пользы можно участвовать так, чтобы не оказаться предметом политического манипулирования и экономического использования.
Для российского общества сбросить, демонтировать проблематику реформ – единственную смысловую целеустремленность действий правительства и политического истеблишмента – сейчас равносильно тому, что Бодрийар называет implosion, т.е. взрывом вовнутрь (в отличие от explosion), поскольку произошел демонтаж идеологического общества, реформы были введены как замена пресса идеологии. Сегодня отбросить риторику реформ невозможно, потому что это приведет к потере единой смысловой ориентации, разрушению всякой управляемости, полной деструкции солидарного общества. Поэтому переосмысление происходивших общественных изменений очень важно для выработки ориентации различных общественных, профессиональных, стратовых групп, заинтересованных в целенаправленном изменении жизни.
В ином временном измерении осмысление реформ и нахождение смысла общественных изменений – это вопрос возврата к более длинным историческим циклам, в том числе и к циклам разрушения монархии, проблематике русской революции. Так получилось, что мы в принципе по каким-то параметрам прошли через все типы мыслимых формаций, потому что у нас была монархия, у нас был социализм, теперь у нас либерализм. Сторонники каждой из этих идеологических систем будут утверждать, что до конца создание полноценной формы не было осуществлено, социализм «с человеческим лицом» мы не достроили, и полноценного либерализма у нас нет, да и монархия была очень сильно искажена. Но по большому счету, все типы идеологий исчерпаны, т.е. мы уже были всем. Дальше возникает проблема цены издержек подобных «путешествий». Поскольку мы побывали во всех кластерах идеологических формаций, то возникает вопрос: зачем мы там побывали, что нам это дало, есть ли у нас в связи с этим ясность, куда двигаться? И это тоже, в общем-то, проблема так называемых реформ.
У нас есть собственное предложение, как можно было бы назвать три волны реформ, две произошедшие и третью, которая готовится.
С одной стороны, это реформы, связанные с социальной идеологической трансформацией общества – это реформы первой волны. Их можно было бы назвать «реформы деструкции», потому что для того, чтобы сменить общественно-политический порядок, хочешь того или нет, нужно осуществлять точечную, локальную или, наоборот, расширенную безудержную деструкцию общественной системы или каких-то полей практики, важнейших политических институтов. Но пока мы занимались реформой деструкции, стало очень сильно понятно, что целые подразделы общества отстают от динамического изменения других подразделов, а в целом все системы: и промышленные, и образовательные, и научные – очень сильно устарели, поэтому появляется другой тип реформ, а именно реформы-модернизации. Возникает декларативное утверждение: «Надо модернизировать!» В каком направлении? К более эффективному, новому и т.д. Но реформы-деструкции, т.е. реформы социально-идеологической трансформации, когда нужно сменить сам тип общественно-политической системы, и реформы-модернизации – это реформы огромных издержек. Население, в одном случае вообще ничего не получает, ему только объясняют, что так, как мы жили, жить очень плохо, надо жить совершенно иначе, но в чем непосредственный прямой выигрыш, кроме развала, в реформах деструкции – непонятно. Реформа модернизации тоже затратная реформа.
Сейчас мы переходим к третьему этапу, когда становится очевидно, что нужны реформы-прорывы, т.е. реформы, которые бы обеспечивали некоторое продвижение – значимое, видимое. Это должны быть реформы, опирающиеся на социокультурной рывок, содержащие в своей основе принцип цивилизационного продвижения. Но должен быть обнаружен смысл подобного цивилизационного продвижения. Его пока нет – он отсутствует.
Итак, мы явно в период Гайдара и «гуруводства» Чубайса прошли через реформы-деструкции или реформы социально-идеологических трансформаций. Правительство Касьянова пыталось организовать реформы модернизации. Конечно, надо обсуждать, до чего мы в этих реформах модернизации дошли, чего мы достигли. Переход от одной волны реформ к другой связан с проблемой преодоления инерции реформ предыдущей волны. Например, можно декларировать реформы модернизации, но по инерции осуществлять реформы деструкции. Например, продекларированная реформа модернизации образования являлась в основном реформой деструкции, поскольку на этапе реформ деструкции осуществить слом и трансформацию образования не удалось.
И вот, наконец, на повестке дня появляются реформы прорыва, которые мы бы предпочли назвать «реформы цивилизационного продвижения». И реформы социально-идеологических трансформаций, т.е. реформы деструкций (хотелось, чтобы они были точечными, но они оказались иррадиирующими и тотальными), и реформы модернизации должны были бы нас подготовить к тому, чтобы началась реформа прорыва. Но необходимо понимать, что реформы деструкции, реформы модернизации и реформы прорыва требуют совершенно разного концептуального обеспечения.
Основным онтологическим основанием реформ социально-идеологических трансформаций была идея, что нам нужно от «страшного», гадкого мира социализма, эксплуатирующего человека, стать как все, перейти к миру развитого капитализма Европейского Сообщества, Соединенных Штатов и создать такое же совершенное и развитое общество, которое есть на Западе. Сейчас об этой идеологеме предпочитают не говорить, ее используют только самые тупые и потом им тут же в кулуарах объясняют, что лучше про это говорить не надо. По одной простой причине. Во-первых, выяснилось, что нас никто особенно в этом западном мире, куда мы должны встроиться, не ждет, никто не собирается встраивать. А кроме того, когда мы начинаем встраиваться, нам сразу указывают на массу наших специфических характеристик, по которым мы очень непохожи на тех, к которым мы встраиваемся. Возникает даже такое ощущение, что не будем похожи никогда, если только мы не изменим и не преобразуем себя полностью – то есть лишимся своей собственной идентичности. Во-вторых, в условиях глобализации основным ресурсом действия становится не одинаковость со всеми, а наоборот, отличие от всех, которое участники глобализационной игры будут признавать. Но для этого необходимо осознать свою специфику, что требует очень серьезной системной работы, где надо ответить: по каким пунктам мы такие же, как развитые страны, по каким пунктам мы не такие, в чем интерес у нас в каждой точке земного шара и какой глобальный миропорядок складывается в результате нашего участия. Идеологема встраивания в «светлый» Запад, являвшаяся обеспечением реформ деструкции и реформ модернизации, закончилась.
После войны в Ираке возникло сложное противопоставление Европы и Штатов, в котором надо участвовать. Нам надо определять свою позицию в отношениях с наращивающим мощь Китаем. Очень интересна в этом контексте точка зрения Валлерстайна, он прямо говорит, что основное, что мы сейчас переживаем – с точки зрения мировой экономики, – это закат американской экономической системы, где основным конкурентом Штатов является либо Китай, либо новая, еще только складывающаяся миро-экономика. Но Бог с ней, с Америкой, нам надо думать про себя. Возникает вопрос: как мы себя определяем? Концепция встраивания во что-то здесь просто не годится Основная проблема при переходе к реформам прорыва – это позициирование России в условиях глобализирующегося мира, где нам надо в том числе всерьез отнестись к проблеме глобализации. Т.е. нам надо ответить на вопрос: так мы глобализируемся, или мы как-то унилатерально концентрируемся, или вообще что мы делаем?
Очень важный момент, который определяет методологию анализа эффективности реформ, заключается в том, что реформы никогда не оцениваются по показателям самих реформ. Эффективность или неэффективность реформ оценивается по показателям, которые задаются характеристикой социально-экономической жизни в целом: по изменению уровня жизни населения, демографическим параметрам. Т.е. успешность или бессмысленность реформ определяется не тем, что мы выполнили весь набор индикативных показателей запланированной реформы, а тем, что происходит с демографией населения: грубо говоря, стали люди рожать детей или не стали, хочется им жить в данной стране или нет. Если они по-прежнему боятся рожать детей, значит, реформа прекрасная, но что-то там такое страшное немножко есть во всех осуществляемых преобразованиях. И если смертность по-прежнему превышает рождаемость на миллион человек в год, то реформа замечательная, но все-таки, если что-то еще доделать, то, может быть, миллион до 950 тысяч сократится.
Это, фактически, следующий слой анализа реформ, который позволяет прямо характеризовать и описывать мышление того или другого экономиста или экономического «гуру», предлагающего тот или другой вариант реформ. И дело здесь не просто в оценке так называемых более отдаленных и опосредованных результатов реформ. Проблема заключается в мышлении реформатора. Либо для него важны реформы сами по себе – и в этом случае не жалко население и страну, где проводятся реформы. Либо существует более высокий смысл и назначение реформ, который не может быть описан на основе экономических представлений и не может быть сведен к набору институциональных преобразований. Во втором случае требуется совершенно особый тип междисциплинарного мышления, которое Г.П.Щедровицкий описывал на основе принципа диспараллелизма формы и содержания. Декларируемое содержание реформ никогда не совпадает с формой общественных изменений и преобразований.
Следующий момент анализа. В том случае, когда реформ очень много – больше одной – и в них можно запутаться, то возникает проблема локомотивов реформ – движущих механизмов реформ и их согласованности, синхронизации друг с другом. Но проблема локомотивов «конечно» важнее, поскольку псевдосинхронизацию можно осуществить и на бумаге. Реформирование продумано в том случае, если оказывается, что между разными направлениями реформ возникают замыкания по типу процесс/механизм, когда определенный тип реформ становится в какой-то момент механизмом для другой реформы, или некоторый тип продвижения, например, жилищное строительство, выступает локомотивом для целого ряда других направлений деятельности людей. Если реформа продумана, то у вас должно быть понимание, какая из отраслей или сфер хозяйства может стать ведущим локомотивом и на какой период для того, чтобы «потащить» через механизмы накопления и капитализации, через повышение уровня жизни населения целый ряд других процессов.
Принципиальный момент анализа реформаторства связан с выделением институционального механизма реформ. Прежде всего это вопрос о том, какие группы населения могут и должны стать субъектом этих реформ, т.е. кто в этих намечаемых реформах увидит и угадает свое будущее. При продумывании социально-общественных преобразований должен быть учтен меритократический принцип реформ. Слово меритократия, созданное в результате смешения корней из двух языков: латинского meritus – заслуга и греческого кратос – власть, означает «власть по заслугам». Часть людей должна увидеть свои новые возможности в намечаемых реформах. Если люди пойдут за идеологией и за механизмами реформ, они в результате участия в предлагаемых реформах должны что-то получить: власть, другой уровень дохода, занять какое-то место, сформировать какую-то стратовую структуру. И этим реформа и отличается от системы насильственно навязываемых преобразований, организованных по типу ГУЛАГа. Потому что если заинтересованности и угадывания своего будущего не возникает, то это означает, что вы вынуждены проводить изменение из-под палки, либо на основе идеологического манипулирования, которое не может осуществляться долго, т.е. проводить в основном насильственно-фискально-полицейские формы изменений – то, что в другом языке называется «непопулярные реформы». А непопулярные формы реформ это либо реформы модернизации, они затратные, либо реформы деструкции, т.е. вам надо что-то менять, трансформировать, ломать, что во что-то не укладывается. Но все реформы прорыва обязательно связаны с процессами самоорганизации и самопродвижения выделенных институциональных групп – субъектов реформ. Речь должна идти о конкретном выделении институциональных групп, которые действительно могли бы включиться в реформы цивилизационного продвижения и стать основой происходящих изменений без директивной указки и директивного контроля бюрократии и чиновничества. Любая серьезная концептуальная идея реформы, если из нее не вытекает институциональный механизм ее осуществления, является либо утопией, либо обманом.
И наконец, последний пункт анализа – метафизическая проблематика, которая тоже требует обсуждения и которую Владимир Владимирович Путин начал аккуратно обозначать, но пока она не выявлена. Для того, чтобы проводить преобразования и сформировать институциональный механизм реформ, нужно очень четко обозначать, в чем должна и может заключаться миссия России в современном глобализирующемся и одновременно локализирующемся мире, как эта миссия должна быть определена. Например, с моей точки зрения, такая миссия – и Владимир Владимирович на эту тему ровно три слова сказал, но и это уже была огромная победа и продвижение российской дипломатии – может выводиться из функции Евразийского моста, откуда возникает очень сложная система дипломатико-коммуникативных ходов. Это, например, означает, что одной из конструкций является более плотный союз с Германией и Францией в Европе, с Индией, Китаем и Ираном в Азии. Через формирование подобных коммуникативно-переговорных площадок у России появляется возможность консолидировать вокруг себя Евразию и выступать в функции платформы для целого ряда сложных глобализационно-стратегических решений. В зависимости от того, как определяется миссия, безусловно, конкретизируется концепция реформ, и институциональные принципы осуществления реформ.