Если двигаться чисто формально, то в названии этой главы есть три основных анализа: проблема проектного и проектности; проблема проектного сознания и проблема стратегии. И для того, чтобы обсуждать и рассматривать эту тему, я должен ввести вообще представление о проектировании и проектности. Тема проектирования сейчас уже очень плотно освоена и ассимилирована, по крайней мере, на уровне словесном в российском мышлении, то есть у нас есть целые специальности, которые сертифицированы, и называются «проджект-менеджмент». С другой стороны есть метод проектов в образовании, проектные методы в дизайне. Но здесь я бы сначала зафиксировал первое жесткое утверждение. Чаще всего под всем тем, что называется проектным менеджментом или куда входит слово «проект», понимается плохо отрефлектированный «мешок» работы, куда заносятся всё и вся, так что ответить на вопрос, что такое проект и проектирование, совершенно невозможно. С этой точки зрения я принадлежу определённой традиции – это Московский методологический кружок. Георгий Петрович Щедровицкий вёл эти работы с середины шестидесятых годов. Там стояла очень жесткая задача ответить на вопрос, что такое проектирование как тип деятельности. И на уровне первого утверждения я бы зафиксировал одну странную вещь, которая для меня объясняет суть дела. Проектирование, в общем-то, как тип деятельности, если здесь учитывать ряд очень важных антропологических составляющих, – это подготовка себя к встрече с будущим. Для меня это не абстрактно-гуманитарная метафора, за ней стоит огромный содержательный смысл. Я попробую вам его восстановить. Из этого возникает целый ряд определённых концептуализаций, жёсткое понимание имеющихся и уже наработанных средств, которые позволяют эту мысль вообще рассмотреть и продемонстрировать.

Когда я говорю про проектирование, как про встречу с будущим, я применяю широко в своё время обсуждавшуюся метафору, которую один из ведущих психоаналитиков XX века Адлер использовал для анализа того, что такое сон. Как известно, есть несколько теорий снов. Есть, в частности. теория сна Зигмунда Фрейда, получившая широкое распространение и связанная с тем, что сон есть удовлетворение желания. Но дальше сначала его последователи, а потом жесткие критики Юнг и Адлер стали показывать, что у Фрейда с этой точки зрения не всё понятно. Что такое желание? Центральный тип желаний по Фрейду, по крайней мере, по раннему Фрейду, есть именно сексуальные желания. Они не составляют основных концентров и наиболее важных структур человеческого сознания. Отсюда в критике сексуальных теорий Фрейда у Юнга появляется проблематика культурных архетипов. Юнг начинает обсуждать вопрос о том, как устроено человеческое сознание, что происходит с архетипами, которые живут в сознании. Адлер выделяет другой момент, связанный с тем, что, в частности, во сне сознание человека, хочет он того или не хочет, готовит его к проживанию и ожиданию того, что случится в будущем. И здесь осуществляется внутренняя, достаточно сложная подготовка.

К этой теме мы ещё вернёмся, потому что есть ещё целые разные области проектирования. Но если восстанавливать некоторый достаточно жесткий концептуальный каркас, то первый момент, который требует обсуждения, – это вопрос о разделении, различении проектирования и исследования. Как тип деятельности и мыследеятельности, прежде всего, проектирование противостоит исследованию. И на самом простом уровне проектирование в отличие от исследования связано с разделением модальности прошлого и будущего. Для исследования не существует различения прошлого и будущего. Исследование было конституировано в работах целого ряда философов нового времени. Я имею в виду Ньютона, Галилея. Дальше это обсуждалось Декартом, Ляйбницем и Кантом. Это момент, заключающийся в том, что исследование должно ответить на вопрос, как устроен объект на самом деле, как он существует с точки зрения вечности. Потом там может появляться точка зрения, что объект на самом деле развивается, он меняется, трансформируется. Но вообще исходная установка всякого исследовательского мышления и сознания – это ответить на вопрос, а как на самом деле устроен или организован тот или другой предмет. С этой точки зрения, проектирование – это такая форма мышления и сознания, которая связана с жестким разделением временных модальностей, с обязательным различением прошлого, настоящего и будущего. И собственно различение прошлого и будущего фиксируется на схеме. Выделяются проспективная и ретроспективная рефлексия, которые разделяют прошлое и будущее сначала на основе сознания и для сознания, дальше для мышления и для действия. Прошлая ситуация – это такая ситуация, которую мы можем удерживать и восстанавливать некоторым, так сказать, рефлексивным актом и тем самым выделять то, как она представлена и устроена. Проспективная ситуация – та, которой ещё нет и которая должна отличаться от того, что было в прошлом. Отличие проектирования от исследования заключается в том, что человек, который начинает осуществлять деятельность проектирования, ставит себя в специально организованный акт полагания, где он начинает очень чётко дифференцировать и различать то, что произошло и случилось в прошлом, и то, что должно произойти в будущем, которого ещё нет. Прошлое никогда не возобновится и не повторится. Будущее – то, что должно произойти, то, чего ещё не было, то, что должно осуществиться. И с этой точки зрения настоящее существует в самом этом акте разделения прошлого и будущего, двух принципиально разных интенционально организованных актах сознания. При этом слово «интенция» достаточно тяжелое, но необходимое и обязательное для всех теорий сознания. Происходит от латинского слова, что означает намерение, некую направленность сознания. Интенциональность сознания – это направленность сознания.

И вот момент, связанный с тем, что человек как-то подготавливает себя к будущему. Этот момент связан с некоторым легким холодком, переживанием и ощущением. Нужно сделать некоторый акт утверждения и полагания по поводу того, что происходит с будущим. Акт человеческого мышления и форма организации мышления связываются и сталкиваются очень рано. Давайте возьмём простейший арифметический пример, который называется «решение косвенных задач». Это то, чем занимался, в том числе, Георгий Петрович, когда реализовывал программу исследования мышления, как деятельность. Простейшая задачка на самом деле вызывает большие трудности у детей приблизительно в первом и до середины второго класса. Итак, на дереве сидели птички, прилетело ещё три птички, стало пять, сколько на дереве сначала сидело птичек. Особенность косвенной задачки заключается в том, что тип операции является противоположным той структуре событий, которая задана в самом контексте задачки. В контексте задачки происходит следующее: сидели птички, прилетели ещё птички, стало столько-то птичек. Вроде бы исходя из структуры событий надо произвести действие сложения. А для того, чтобы получить ответ, надо вычитать. От общего количества птичек отнять количество прилетевших, и только тогда узнаешь, сколько сидело вначале. У ребёнка происходит рассогласование двух совершенно разных операций, одна из которых заложена непосредственно в сюжет, а вторая – подталкивает сознание. В этом смысле всякая задача – это провокация. Именно в силу своей провокационности задача позволяет выявлять форму организации человека. Ведь хорошо составленная учебная задача – это провокация, которая позволяет проверить организацию сознания ученика. В силу того, что в задаче сам сюжет подталкивает и провоцирует на сложение, а на самом деле надо вычитать, ребёнок приблизительно в первом классе испытывает большие сложности при решении задач. Есть огромные исследования по поводу того, как этот парадокс снимается. В целом эта проблема решается у ребёнка после того, когда у него появляется категориальная структура мышления и простейшая категория «целое и часть». Как только ребёнок понимает, что надо различать целое и часть, он осознает то, что Жан Пиаже в своей теории мышления называет «обратимостью операций». Он может произвольно действовать, складывать, вычитать, поскольку самой категориальной структурой закреплено представление о том, сколько всего птичек и какие есть части.

Вот анализ того, как дети решают эту задачу. Это позволяет увидеть некоторый аналог проектного действия. Я всё это рассказываю для того, чтобы посмотреть и проанализировать, а как, собственно. складывается действие проектирования. Вот некий мальчик в первом классе, читая эту задачу, пытается размышлять и говорит так: «Ну, да. Вот на дереве сидело столько-то птичек, потом прилетело три, стало пять». Берёт набор некоторых кубиков и говорит: «Вот я столько положил». Его педагог спрашивает: «Вася, а почему ты столько положил?» Он говорит: «Я же не знаю сколько, но сколько-то надо положить». И это момент, когда нечто надо положить про запас в будущее, с чем я затем буду соотносить это число три, три кубика. Оно собственно представляет собой такой акт полагания, связанного с тем, что человек, осуществляя эту операцию, начинает реализовывать и осуществлять проектное действие, выталкивая себя в ситуацию будущего, которую он ещё не знает. Но как только мы начинаем рассматривать этот акт проектного полагания, мы сразу же попадаем в достаточно интересную и творческую ситуацию, поскольку форм работы с будущим достаточно много. Но нам при этом надо будет различить сразу проектирование от четырёх типов деятельности, которые с ним сходны, но принципиально отличаются.

Итак, – это прогнозирование, прожектирование, программирование (имеется в виду не математическое программирование, а разработка программ развития) и планирование. Нужно отвечать на вопрос: что такое проектирование, как тип деятельности, и чем проектная работа отличается от всех этих типов деятельности. Но самый простой тип различения, с которого всё собственно и начинается, – это различение проектирования и прожектирования, то есть проекта и прожекта. В случае прожекта у нас нет никакого предмета, который мы выносим в будущее, мы довольствуемся обсуждением субъективных картин, субъективного видения будущего. Начинаем обсуждать, и у человека спрашиваем: «Ну, вот вы можете сказать, какое предвидение будущего вас интригует?» В принципе эта работа достаточно часто оказывается эффективной. Мы разбираем и говорим: «Давайте мы сейчас обменяемся своим видением будущего, у нас же у всех оно есть. Давайте мы самоопределимся и начнём полагать, выделять». Для определённого уровня сознания и уровня подготовки – это достаточно эффективная форма. На простом разделении, различении как бы прошлого и нашего представления о будущем мы можем эти разные проекции и разные видения будущего покритиковать в силу их субъективности, в силу меры обоснованности и соотносимости с тем, что говорят люди и их позиции, с которой они собственно осуществляют эти полагания. Это достаточно эффективная мера, особенно если мы посмотрим на новейшие разработки, связанные с идеями инновационной политики, и проанализируем, как собственно осуществляется проработка новых сценарных ходов и новых трендов в инновационной политике. Здесь необходимо различать прогноз, который построен на методах математической апроксимации сложившегося положения дел к выделяемым тенденциям будущего, и некоторое достаточно субъективное нерасчлененное полагание картины будущего, которое называется прожект.

Прожектирование имеет дело с вносимой вперёд некоторой картины и некоторого видения будущего. Профессионал в той или другой области может задать и представить на основании знаний всей той ситуации, в которую он погружен и в которой он находится, эту картину будущего. И здесь получается такой интересный момент. С точки зрения специализированных, отработанных, математизированных расчетных форм вычленения предмета будущего очень часто субъективная форма полагания картины будущего может оказаться более информативной в некоторых направлениях разработок представлений об инновационной политике, чем более точные математические методы вычисления. Все другие типы работ с будущим в отличие от прожектирования характеризуются тем, что в этих способах мыследеятельности выделяется предмет, который переносится в будущее. Прожектирование беспредметно или непредметно. Мы довольствуемся некоторой субъективной картиной. Она часто может быть невероятно информативна.

Если мы спросим американского сенатора: «А какое ваше видение будущего американской избирательной системы?», в зависимости от разных обстоятельств он нам может дать намного более информативную картину, чем достаточно сложный замороченный политический отчёт с прогнозом, кто победит на следующих выборах.

Но, с другой стороны, как все остальные типы мыследеятельности работы с будущим, они характеризуются тем, что выделяется предмет, который полагается и переносится в будущее. И самый простой случай этого полагания из четырёх выделяемых форм – это собственно прогнозирование. Прогнозирование предполагает перенос в будущее объект. Прогнозирование в принципах и способах работы с будущим составляет прямую оппозицию к прожектированию. Если прожектирование предполагает опору на субъективное видение некоторой картины будущего, то прогнозирование предполагает очень жесткое выделение существующего объекта. Под объектом я понимаю в духе немецкой классической философии то, что существует объективно, независимо от мышления, действия субъекта. Для того, чтобы что-то спрогнозировать, мне надо иметь этот объективно существующий объект, который я могу экстраполировать, то есть продолжить его форму существования в будущем. И такое число прогнозов огромно, и мы их все знаем. Можно прогнозировать собираемые налоги, если у нас есть такой объект, как налоговая база обложения. Мы можем рассчитывать, прогнозировать российский бюджет на основании того, что у нас есть такой объект, как стоимость барреля нефти на мировых биржах. Как только появляется такого типа объект, или, скажем, другой распространенный тип прогнозирования, можно допустить некоторую тенденцию его изменения в будущем.

Прогнозированию посвящено огромное количество книг. И зарубежных, и российских, написанных, в том числе и в советский период. От работ Янга до господина Б.С. Гершунского, где проблема прогнозирования связывалась с возможностью найти чётко выделяемый существующий объект. Работы в области образовательного прогнозирования были связаны с анализом того, как будет усложняться техника. В основании анализа усложнения техники, скажем, вооружений в частях Советской Армии могли вводиться представления, размышления и рассуждения по поводу того, как должно и как будет меняться образование, что с ним будет происходить.

Все типы мыследеятельности, которые я перечислил, связаны с работой с будущим. Работа с будущим обязательно предполагает такую организацию сознания, где мы различаем прошлое, настоящее и будущее. Мы из настоящего различаем ретроспективную рефлексию, в основе которой выделяем то, что было в прошлом, проспективную рефлексию – то, что будет в будущем. Прожектирование довольствуется полаганием некоторой субъективной картины мира, которую мы вносим в будущее, прогнозирование предполагает выделение некоторого объекта, существование которого мы можем экстраполировать, то есть допускать, продолжать, как собственно этот объект, меняясь, будет вести себя в будущем. И на основании этого делают различные выводы о том, как мы к этому будущему должны подготовиться.

Давайте на этом я сделаю остановку и выслушаю ваши вопросы и какие-то соображения.

Вопрос: Выстраиваете ли вы здесь какую-то последовательность действий? Например, сначала прожект, потом прогноз, потом программу, потом план? Или же наоборот?

Громыко: нет. Я никакой последовательности здесь не выстраиваю. Могу сказать почему. Если у меня эти типы мыследеятельности освоены, то я, в принципе, через работу с проектом могу все остальные элементы мыследеятельности там использовать. Для меня никакой последовательности здесь, в общем-то, нет. Это различения уже сложившихся типов и жанров работы.

Вопрос: Тогда переход от общего к частному, к деталям планирования...

Громыко: с этой точки зрения, можно обойтись и без деталей переходов. Почему? Потому что в принципе уровень развёртывания каждого из этих типов мыследеятельности настолько сегодня объёмен и широк, что каждый из них обладает уже некоторой самодостаточностью. И здесь я показываю принципиальные границы этих типов мыследеятельности. Ну, например. Если человек занимается прожектированием, как основным жанром то это означает для меня то, что там не будет жестко выделяемого предмета. Вот поэтому за этим различением для меня стоит некоторая определённость типа работ с будущим, который характеризует данного профессионала или группу.

Вопрос: Это жесткая схема или каждый проектировщик может ее по-разному выстраивать?

Громыко: эта схема для меня является жесткой на уровне концептуального различения. Если я сталкиваюсь с господином Б.С. Гершунским, которого очень хорошо знаю, он долгое время работал в Академии педагогических наук и разрабатывал проблемы прогнозирования, то мне понятно, что все его построения по поводу будущего, все его аппроксимации и расчёты связаны с выделением объективно фиксируемых технологических объектов и закономерностей их изменения. Но он абсолютно не может работать с преобразованиями и изменениями форм деятельности. Потому что следующий шаг заключается в том, что, когда мы начинаем говорить собственно о проектировании, программировании и планировании в отличие от прогнозирования, мы должны фактически обсуждать, как мы трансформируем и изменяем формы организации деятельности, а не объект. При этом деятельность – это субстанция, которая может объективироваться. Деятельность субъективна в меру того, что мы реализуем, поскольку это деятельность, в которой я занимаю определённую позицию. Но, с другой стороны, это деятельность того, что может объективироваться в виде самых разнообразных вещей: продуктов, средств, организационных проектов и так далее. И здесь существуют, я бы так сказал, определённые существенные формационные различия в сознании и в навыках профессиональной работы разных коллективов. Когда мы находимся в ситуации, где множество разных коллективов и групп строит проекты, нам их предъявляет, на нас ими воздействует, это означает, что мы – в системе проектного сознания. Где мы, для того, чтобы с этим справиться должны ответить на вопрос, а что делает данный коллектив, насколько эффективен или, наоборот, абсолютно неэффективен данный проект.

В принципе советский период очень сильно опирался на использование прогнозирования. Почему? Потому что собственно сциентистский технократизм и технологизм были связаны с тем, что нужно было всегда обязательно выделить какую-то такую объективно фиксируемую вещь. И до сих пор в расчётах техники, даже на Западе, возникает forcasting или прогноз. Надо точно посчитать, создать математическую модель. Но сегодня форкастингу противостоит предвидение, или форсайтинг ( forsighting), связанный со способностью людей видеть будущее, которой точно так же, как и другим способностям, надо учить. Если, скажем, нам надо обсудить, а какие вообще существуют представления о том, как будет развиваться новое направление энергетики, мы соберем группу людей, выстроим жёсткую, экстраполирующую модель. Окажется, что в этом случае прожект даст массу более интересных результатов. Конечно, мы потом пропустим через метод экспертизы то, что они нам скажут. Даже внутри методов работы с будущим была и прослеживается очень жёсткая борьба между научно-исследовательским сценизмом и технократизмом. Момент работы с будущим заключается в том, что будущее таково, каким мы его сделаем.

Безусловно, существует определённая глубина и в ретроспективной, и в проспективной проработке. Это зависит от уровня организации сознания и от того, что человек реально может удерживать. Эта проблема, как оказывается, очень древняя. В общем-то, древнее человечество всё это тоже представляло и знало, только оно использовало другие символы и другие антропологические формы для анализа этих проблем. Это не было превращено в профессиональный тип деятельности. Но сегодня прогнозирование, прожектирование, программирование и проектирование – это профессионализированные типы деятельности, которые могут осуществлять коллективы людей. Есть отдельный интересный вопрос. Является ли это профессией или это не профессия, а что-то другое?

Например, возьмём идею свастики. Существовала в очень странном представлении, которое у нас долгое время находилось под табу или запретом, так называемая идея праворотной и леворотной свастики. В буддисткой традиции она обозначает знак счастья. Багдасаров в своём исследовании показывает, что в принципе праворотная и леворотная свастика в разных культурах, причём на огромном ареале культуры, – это просто крутящийся крест. Он крутится с такой скоростью, что лопасти на концах креста – это просто следы движущегося креста. Существовали целые формы особого типа ритуалов и техники организации сознания, когда праворотная свастика определяла как раз проспективную рефлексию, то есть возможность предвидеть будущее, а леворотная – определяла возможность прозревать прошлое. С точки зрения организации работ сознания – это достаточно древние техники, они как бы заложены в природу человека, то есть, освоены в антропологической культуре человека.

Но дальше нет никаких своеобразных законов: ровно на столько сантиметров, на сколько я продвинулся в прошлое, мне надо продвинуться и в будущее. Здесь другая проблема. Проблема самого шага перехода. Есть очень интересная неопубликованная работа Георгия Петровича Щедровицкого по поводу интерпретации этой схемы шага перехода. Он обсуждает, что в принципе именно на этом шаге перехода, если рассматривать определённые антропологические критерии, происходит то самое, о чём говорил Декарт. Дуализм, связанный с душой и телом. Как человек из прошлого переходит в будущее? Тело переходит часто по одним законам из прошлого в будущее, а сознание – по другим. Момент, про который говорил Декарт, – дуализм души и тела, в чисто практическом залоге там происходит. И те, кто обладает моментом вообще такого самонаблюдения и самосознания, это часто знают. Например, смена часовых поясов: тело по одним законам переходит, а сознание – по другим.

Баринова: Юрий Вячеславович, понятно, что рефлексия – не для придания смысла прошлому, а для придания смысла будущему. И здесь важно отстранить себя, окружающих от прошлого, от настоящего. А всё равно мы остаёмся привязанными к настоящему. Со мной постоянно происходит «залипание», как минимум в настоящее...

Громыко: это зависит от того, какова мощность рефлексии. И более того, на этом, ведь, строится целый ряд психотерапевтических техник, в том числе смыслотерапия, которая, скажем, очень широко распространена в той же самой Японии и связана с проблематикой землетрясений и гибели людей. Где буквально люди постепенно и через очень сложные формы осваивают отстранение от прошлого, с которым они слеплены, а дальше основная проблема – появляется ли некоторое видение, стимулирующее вообще форму жизни, направленную на будущее. Это то, что можно привести в качестве примера.

Здесь есть ещё вопрос. А что мы понимаем под рефлексией? Есть несколько совершенно разных представлений о рефлексии, я знаю около десяти. Я бы обратил внимание на одну из достаточно интересных схем, которую в своё время разработал Никита Глебович Алексеев, представитель Московского методологического кружка. В самом процессе рефлексии он выделял, как минимум, четыре этапа, которые связаны, в том числе и с тем, что вы обсуждаете. Первый этап – остановка. Ведь рефлексия обязательно предполагает остановку текущей осуществляемой активности. Дальше второй этап – отстранение. То, что со мной происходит, начинает рассматриваться как нечто странное, отличное от меня. И я вообще дистанцируюсь от того, с чем я был связан. Третий этап – это схематическая фиксация того, что со мной происходило и развёртывалось, того, что я могу положить в виде знака и тем самым вообще оторвать от себя. И, наконец, оборачивание. Это то, что объективно положено. И теперь я могу после того, как это объективировал, отнести к своему способу действия. И вот здесь мы начинаем приближаться к другим типам работы с будущим, прежде всего, с проектированием. Потому что такого типа рефлексия, которую обсуждает Никита Глебович Алексеев в этих четырёх фазах, предполагает, что некоторый сложившийся и осуществлявшийся способ действия впервые выделяется как предмет.

Если я не могу отрефлектировать принципы своего действия, по которым живу и которые для меня являются важнейшими, я не смогу ничего преобразовать. Это, в том числе, проблема огромного числа административных систем. Это то, что сейчас происходит в России, то, что связано с трансфертом в разных институтах. Человек может себя назвать менеджером, а при этом он является администратором. Тут огромное осуществляемое число самых разнообразных подмен. Поскольку словесное переобозначение без изменения принципа профессиональной работы или действия связано как раз с тем, что люди не могут отрефлектировать используемые формы и принципы деятельности, которые могут стать предметом преобразования. И это, я бы сказал, не проблема честности – нечестности, желания – нежелания, а проблема того, что должна быть осуществлена определённого типа работа.

Собственно, проектирование для меня начинается именно с того момента, когда может быть выделена схема моей предыдущей деятельности или действия, которая после этого может стать предметом преобразования. В следующей ситуации будущего, озаботившись ретроспективной рефлексией, я бы сумел перевести рефлексию в схематизм деятельности «один», который бы определял и характеризовал форму моей работы в прошлом. После этого я бы осуществил проектное полагание и построил схематизм деятельности «два», которую и буду реализовывать в будущем. Это жёсткое разделение и противопоставление, так сказать инсайд, и осознание, что принцип, по которому я работал в прошлом, заключается в данном типе деятельности и в данной форме организации деятельности. Он и характеризует шаг проектного преобразования, который я осуществляю. Но, как показывает опыт и практика, даже если человек чего-то насмотрелся, каких-то нахватался слов, он будет настойчиво продолжать привычные и сложившиеся формы и способы действия и деятельности. Человек – косное образование. Человек обычно продолжает то, что он привык делать – и в рамках поведенческой, и в рамках профессиональной деятельности.

Баринова: а что является реальностью в процессах преоктирования?

Громыко: с этой точки зрения, для меня реальностью являются принципы деятельности. Если я знаю, как люди работали и что они делали, то в принципе я могу понять, какая у них реальность. Отсюда знаменитая максима методологической организации: «Не смотри, какие слова говорят люди, смотри, что они делают». Иначе, попробуй увидеть то, что они делают.

Теперь я делаю следующий, основной шаг. Он заключается в том, что если мы начнём дальше обсуждать, а что лежит за схематизмами деятельности, которые определяют важнейший момент преобразования принципов и форм своей прошлой работы при переходе от прошлого к будущему, то мы должны будем сказать одну очень жёсткую и определённую вещь, что в основе всякого типа проектной работы, прежде всего, лежит организационное проектирование. Когда человек, осуществляя собственно проектное полагание, будущее выносит в принцип и способ организации будущей деятельности. Существует несколько разных способов полагания организационно-проектных схем.

В работе Мамфорда «Миф машины» есть указание на то, что человечество давно это уже знало. Ну, в частности, анализируя и разбираясь с тем, как египтянам удалось построить их пирамиды, он вводит очень интересную идею мегамашины. Мегамашина состоит из людей, где каждый выполняет определённую функцию. Одно из величайших чудес света – пирамида – обладает достаточно сложными непонятными проекциями. До сих пор непонятно, для чего египтяне делали пирамиды. Согласно новейшей теории по пирамидологии пирамиды создавались и особым образом размещались в разных частях мира и света для того, чтобы поддерживать орбиту земли. Сами пирамиды связаны с достаточно сложными расчётами. Эти все утверждения возникают из того, что в результате обсчёта параметров пирамид на основе вычислительной японской техники, возникают сложности с пониманием, как вообще человек это мог посчитать. Но основная идея пирамиды на том уровне, на котором я сейчас это обсуждаю, заключается в том, что для того чтобы создать пирамиду, нужна была позиционная машина из людей, согласованным продуктом деятельности которых и являлась пирамида. Получается, что в принципе уже египтяне, с точки зрения Мамфорда, владели этим типом деятельности, заключающемся в создании, выстраивании организации из людей, реализация которой приводила к построению определённого сложного продукта. И проектирование как оргпроектирование, – это есть всегда чёткое понимание того, как собственно может быть устроена форма организации деятельности для построения принципиально нового продукта или услуги.

Можно утверждать, что для того чтобы осуществить, скажем, изменение содержания образования в средней школе, необходимо построить мегамашину, в рамках которой можно было согласовать, как минимум, три кластера позиций. Кластер – это грозди позиций, где за каждой позицией лежит определённый набор дробных позиций. Это дидактическая позиция, методическая позиция и, собственно, позиция антрополога-диагноста. Что это означает? Обязательно должна быть группа профессионалов-специалистов, которые могут конструировать содержание образования. Если мы хотим обучить детей мышлению, то мы должны такое содержание сконструировать. Просто так детей мышлению обучить нельзя. Ну, например, мы должны, как в своё время говорил Василий Васильевич Давыдов, реконструировать происхождение понятий во всех научных дисциплинах. На основе дидактических разработок создать представление о целом наборе понятий в разных дисциплинах, выделив стоящие за ними способы действия. Вот мы здесь всё это настроили в дидактическом фокусе, но, к сожалению, это всё передать ребёнку невозможно, потому что для этого надо читать какие-то лекции по философии. Основная проблема заключается в том, что ребёнок этого не понимает. И тут появляется основная позиция методиста, который на основе разработанных всех концептуальных схем, структур и понятий, начинает составлять задачи по типу косвенных. Основным продуктом работы методиста является то, что он должен придумать и построить такие типы заданий, которые были бы понятны ребёнку, и ребёнок бы их выполнял. И на основании того, как он проделывает эти задания, можно было посмотреть, как усваивает эти понятия, в том числе, например, понятие числа, как отношения измеряемого к мере, или не усваивает. Есть ещё третий кластер позиций, – антрополого-диагностический. По тому, как ребёнок решает и проделывает эти задачи, можно диагностировать и анализировать, что происходит с его мышлением, пониманием, выниманием, формами усталости. Ведь ребёнок напрягается, от чего-то устаёт и так далее. Это означает, что три типа таких работ надо согласовать, и мы получим новое содержание образования, где будем обеспечивать в принципе освоение и развитие мышления практически у всех детей. Это такая мистически сложная вещь, поскольку даже по христианской традиции дар разумения ставится выше вообще пророчества. Человек может рассуждать и разуметь, то по православно-христианской традиции это более высокий дар и более высокая просветлённость, чем ряд других даров. Вот если мы это построим, мы куда-то туда приблизимся. К сожалению, это всё очень сложно. За всё своё существование Академия педагогических наук (сейчас Российская академия образования) построить принцип согласования и связи этих трёх позиций не смогла. Потому что в Академии были три ведущих института: Институт общей педагогики, где сидели дидакты; НИИСИМО (НИИ средств и методов обучения), где сидели методисты; и НИОПП (общей педагогической психологии). И никаких форм и способов вообще собрать их вместе, организовать совместную работу этих сонно галдящих людей, говорящих на разных языках, так и не удалось за всё советское время. А сейчас просто денег нет, и поэтому люди занимаются другим.

Это есть четкий ответ на вопрос, что означает проблема оргпроектирования. То, что я нарисовал, – это ведь не структура институтов. Понимание того, что надо сорганизовать структуру из трёх институтов, появляется после того, когда возникло позиционное разложение. Конечно, эти позиции: дидактическая, методическая, психолого-антропологическая, – только символы. Дальше дидактическая позиция может быть разделена на целый класс специализированных работ. Например, дидактический семиотик – это человек, который может создать основной набор схем и знаков, которые должны усваивать люди для того, чтобы овладевать мышлением. Или скажем, дидактический эпистемолог – человек, который работает с выделением и разделением разных типов знаний. Но моя мысль заключается в другом. Она состоит в том, что базовой основой проектирования всегда является организационное проектирование. Оно предполагает выявление, выделение той реальной схемы, организовывавшей деятельность в прошлом, и возможность создания нового организационного проекта деятельности, который должны делать в будущем, и дальше эту деятельность выращивать и создавать. В этом собственно и заключается основная проблема построения и реализации организационного проекта, получения класса продуктов.

Другой пример приводил Георгий Петрович на первых семинарах с людьми, работающими в советском документальном кино. Меня в своё время это поразило. Если мы с вами возьмём советские фильмы, то обнаружим, что у нас в конце субтитры идут пятнадцать секунд: главные герои, режиссёр, сценарист, директор кино, главный композитор и всё. А если мы возьмём американские субтитры, а они идут восемь минут, мы увидим дробность вообще профессий, которые занимаются созданием фильмов. Они не на порядок, я считал, а на три порядка более сложно устроены, чем советские субтитры. Там есть человек по звуку, специалист по механическому звуку, специалист по природным звукам, специалист по виртуальным звукам, специалист по композиции звука, специалист по звукам, которые действуют на глухое ухо, и так далее. Также по свету, по костюмам и так далее. Это означает, что уровень должности, форма организации деятельности совершенно другого типа. Но сейчас масса книг появилась, в которых утверждается, что американская экономика – это и не хорошо, и не плохо. Можно даже покритиковать. Но развитие американской экономики возникло через структуру новых типов и принципов организации экономической деятельности. Становится понятным, что это и есть те мегамашины из людей, эта вся дробность позиций, которая при реализации создаёт, я бы так сказал, «эффект соблазна», приведение в особое виртуальное состояние человека, который смотрит на экран. В этом смысле проект – это очень просто. Тот, кто создаёт проект, должен увидеть форму организации предшествующей деятельности, и ответить на вопрос: каким образом эта форма организации деятельности может быть усложнена для получения качественно нового продукта в будущем? И всё определяется мерой дробности и проработанности этих позиций. На этом я ставлю как бы запятую и готов послушать ваши вопросы.

Вопрос: а если старой деятельности не было?

Громыко: если старой деятельности не было, – не будет и проектирования, а будет что-то другое.

Реплика: то есть всё равно что-то было…

Громыко: на первых организационно-деятельностных играх Георгия Петровича в Уральском филиале НИИТ дизайнерам была поручена следующая программа: разработка ассортимента товаров народного потребления для уральского региона, где тогда вообще не было понятно, при чем здесь ассортимент, что это такое, как это разрабатывать. Переписать из западных книг было невозможно, да и называлось это не просто разработкой, а программированием ассортимента. Следующий был момент – программирование. А как программировать ассортимент? Выяснилось, что такого типа деятельности нет. И вот Георгий Петрович поставил задачу, что нужно попробовать сформировать такой тип мыследеятельности, как программирование. Дальше возник вопрос: как его сформировать, если в принципе дизайнеры умеют только конструировать и проектировать? На этом примере и возникли специальная игра и специальная процедура. Мы новый тип деятельности будем выращивать из другого типа деятельности, из проектирования. Мы заведомо знаем, что эти люди могут только проектировать и, прежде всего, будут проектировать, но задачку им будем ставить, на самом деле не задачку, а проблему, пытаться создавать программу и способы, которыми они будут осуществлять эту задачку. Будем разбирать, и критиковать, где они собственно проектируют, а где у них возникают новые подходы, связанные с программированием. Это, в общем-то, достаточно, как сейчас выясняется, известный метод. Американцы так работали с многими вещами, где новые типы мыследеятельности выращиваются на основе другого типа деятельности, за счет сложных процедур критики и анализа форм их работы.

Есть такое распространенное представление о том, что проектирование связано с проектированием вещи. Но, как показывает Мамфорд и о чём я говорю, на самом деле новая вещь связана с другим типом организации людей. Получение качественно новой вещи – это в том числе новая организация и позиции.

Баринова: …проектируют мероприятие, проектируют результат. Обязательно проектировать необходимо с со-организацией, с взаимодействием?

Громыко: Нет. Но дальше возникает вопрос: в каких документах описано и задано мероприятие? А оно, как правило, задаётся в двух документах или трех. Временной режим мероприятия – самая простая вещь. Самая важная вещь – это оргпроект мероприятия, то есть структура вазимодействующих позиций. Если нет тематической программы оргпроекта, то мероприятие не спроектировано. Тут всё очень просто. Если есть огрпроект мероприятия и может быть выделен каркас позиций, который определяет его структуру, то оно действительно спроектировано. Но на самом деле может происходить другое. Поскольку начинает жёстко работать оппозиция, связанная с различением деятельности – продукта. Допустим, у меня есть оргпроект мероприятия, а на самом деле я его просто спрожектировал, т.е. некоторое субъективное видение своё написал, хожу, всем показываю, хотя это в принципе оформлено в тот же самый документ. Здесь надо различать тип деятельности и продукт. Тот же самый продукт можно сделать другим на основе другой деятельности. Есть просто четкое восстановление той нормы, по которой осуществлялась работа.

Когда таким образом я стал обсуждать тип деятельности – проектирование, который связан с созданием организационных схем, я выполз на совершенно другую территорию. Ведь если у меня есть, скажем, набор позиций, и я начну вычленять их, то у меня появляется возможность создавать организационные конструкции из людей и, следовательно, у меня при таком подходе начинают пересекаться ещё другие два типа деятельности, которые я не закладывал в обсуждение различения типов деятельности в работе с будущим. А именно проектирование и конструирование. Если я начинаю набирать алфавит позиций и эти позиции компоновать, то я перестаю проектировать и начинаю создавать конструкции.

Есть для меня очень важная тема, связанная с выделением предпринимательских схем. К ним я отношусь, как к проектным конструкциям. Их когда-то кто-то создал, сделал, хотя для каждого предпринимателя это момент такого творчества, внутренней интуиции. Дальше я могу, в принципе, рассматривать, как эти предпринимательские схемы устроены. Оказывается, что большинство сегодня котирующихся и имеющихся предпринимательских схем – это схемы, которые прежде всего построены методом конструирования, они собраны как конструкции. И поэтому неслучайно, что целая масса преуспевших предпринимателей – это выпускники московского ФИЗТЕХа. Поскольку основной тип деятельности, – который осваивается в нем помимо решения всяких сложных физико-математических задач, – это способность владеть конструкциями, осуществлять конструирование. Что предполагает наличие несколько важных моментов. Возможность конструктивизировать осмысляемое поле задачи. Для человека, у которого нет соответствующей подготовки, некоторая ситуация выступает в виде такого разлитого смыслового белого молока. Для него всё заканчивается как бы проблемой понимания и смысла. Он понимает ситуацию как такую многомерную, сложную. А человек, у которого есть, сформирован тип деятельности как конструирование, начинает определённого типа смысловые сгустки переводить в устойчивый набор конструктивов, из которых и может собираться затем определённая устойчивая конструкция.

Простой пример привожу. На одной из сессий ЦКП, проводимых под руководством С.Б. Чернышёва, обсуждается начальный предпринимательский проект, который создаёт некий юноша. Он в Казани хочет делать интернет-кафе. С ним работает предприниматель, достаточно известный, который первый в России сделал биржу, построил её как конструкцию, применил ряд определённых ноу-хау при её создании. И вот интересно, как этот предприниматель начинает вместе со стажером прорабатывать то поле, в рамках которого структурируется будущий предпринимательский проект. Выясняется, что этот молодой человек уже создал и имеет несколько кафе «фаст-фуд» в Казани. Он знает, что основной навар денег осуществляется не в интернет-кафе, где собирается молодежь, может выпить кофе, побеседовать, зайти в интернет, а в специальных виртуальных игровых заведениях и помещениях. Вместе у них появляется следующий конструктивный набор: интернет-кафе, система «фаст-фуд», и, собственно, заведение для игровых автоматов. А дальше возникает вопрос, – как эти три элемента могут быть замкнуты в некоторую единую систему. У молодого парня есть связь с PR-агентством, достаточно известным в Казани, где сразу возникает идея, что именно это PR-агентство, с одной стороны, будет рекламировать это кафе для молодёжи, а, с другой стороны, в этом кафе будут рекламироваться услуги PR-агентства. Но для чего это я обсуждаю? Мне в данном случае важен не сам предпринимательский проект, мне важна демонстрация того типа деятельности, который называется конструированием. Исходное некоторое поле, где есть желание создавать интернет-кафе, оказывается сразу операционализированно. Там возникает целый набор конструктивов. Те или иные замыкания создают либо эффективную приносящую, генерирующую прибыль конструкцию, либо наоборот, оказываются бессмысленными и просто пустыми, ничего не порождающими. И с этой точки зрения, я как бы с вызовом утверждаю, что первый тип предпринимательских схем, которые были в России, – созданы господином Ходорковским, выпускником ФИЗТЕХа, господином Березовским, который работал в институте прогнозирования и автоматизации, и целым рядом других специалистов и людей.

Можно выделить, каким образом исходное поле разделялось на целый набор и класс конструктивов, как они сочленялись и соединялись друг с другом. Возможно выделение определённого класса предпринимательских схем, формации предпринимательских схем первого поколения. Надо совершенно четко понимать, что эта работа по выделению класса предпринимательских схем является чисто методологической задачей, она к генерированию прибыли и к творческому энтузиазму, восхищению от получения первого миллиона в чемоданчике имеет отдалённое отношение. Это совсем другая работа. Это работа по восстановлению культуры предпринимательской деятельности, где я могу очень четко определить тот уровень и класс средств, благодаря которому поколение предпринимателей оказалось в России успешным и не погибло в результате переделов собственности. И если я могу выделить класс средств, которым определялась деятельность в прошлом, я могу поставить вопрос: как этот класс средств преобразовать, в чем этот ближайший шаг согласования для того, чтобы появилась качественно новая деятельность в будущем. Здесь жестко работает схема, связанная с тем, что я могу разобраться и выделить тот тип нормативных средств, которые хотят того люди или не хотят, определяют горизонт их работы, и в этом есть момент утверждения методологической позиции. Я могу выделить класс схем, а не конкретные схемы, потому что конкретные схемы – это продукт творчества данного конкретного человека. Разобраться во всей доскональности психофизиологических сплетений, как человек это создавал я, конечно, не смогу. Есть интересная работа начала двадцатого века выдающегося русского психолога и философа Лапшина, где он описывает, что процесс творчества имеет огромное число всяких тонких сплетений. Одни люди, например, могут творить, когда ноги поставят в таз с горячей водой, другим – надо дышать особыми испарениями, третьим – как-то ходить по ландшафту, чтобы что-то с ними происходило. Речь идёт не о том, что бы расшифровать все так сказать порывы творческого экстаза предпринимателей, в результате которых они создали эту схему. Речь идёт о более простой, но более жесткой и более определённой вещи: определить тот тип и класс парадигмальных схем, которые определяют эту формацию мышления. Если это может быть проделано и сделано, то может быть поставлен вопрос о следующем классе схем.

Следовательно, в проблематике организационного проектирования есть сложная взаимосвязь между собственно проектным типом деятельности и конструктивным типом деятельности. И с этой точки зрения можно утверждать следующее: отношение проектирования, как типа деятельности, и конструирования, как типа деятельности состоит в том, что проектирование определяет выделение рамки новой организации или её каркаса, а конструирование обеспечивает заполнение и простраивание всей полноты конструктивных элементов этой рамки. Проектирование обеспечивает удерживание рамки, того замысла той организации, которую собираются строить, а при помощи конструирования как типа деятельности я отвечаю за то, чтобы довести эту рамку до некой реалистичной, реализуемой в конкретной ситуации конструкции. И на этом, кстати, на мой взгляд, и различаются так называемые виртуальные проекты (то, что никогда не было реализовано), которые тоже очень важны, и те проекты, которые реализуются. Для того чтобы проект реализовать, чтобы это могло пойти в дело и стало бы осуществляться, должна быть построена вся организационная управленческая оснастка. Здесь я ставлю, так сказать, многоточие. Пожалуйста, ваши вопросы.

Баринова: позвольте задать вопрос. Он у меня с вашей лекции, когда вы начали говорить о необходимости для настоящего времени востребованности стратегии расширения альянса и взаимодействия между различными группами, сообществами, личностями. На мой взгляд, то, что является проблемой для нашего городского пространства, механизма привлечения и вовлечения, на определённом этапе некого взаимодействия, это то, что в большинстве случаев мы запаздываем и уже работаем в ситуации. Вовлечение куда, где его ловить, на каком этапе?

Громыко: но тут есть два совершенно разных момента, то с чего вы начали и закончили. Есть проблема вовлечения. А есть проблема, связанная с возможностью установления контактов, с возможностью кооперирования в некоторое сложное сообщество. И для меня это совершенно два разных вопроса и два разных способа работы. Проблема вовлечения заключается в том, что человек, который создаёт проект, оказывается способен или не способен для вновь включающегося человека – неофита – последовательно прошагать от постановки проблемы до предлагаемой организационно-деятельностной конструкции как варианта решения этой проблемы. Для меня лучший способ введения в содержание проекта – это проблематизация, в том числе, сделанного проекта. И Георгий Петрович умел это делать блестяще. Он все свои предшествующие конструкции умел проблематизировать, и когда человек приходил, он мог включаться в это с самого начала, у него не возникало ощущение, что его во что-то такое сложное включают.

Совершено другой момент связан с проблемами корпоративного предпринимательства и со-организации разных групп. Это собственно тема, связанная с проблемой сценирования. Она предполагает, что у нас возникает такого типа ситуация, где внутри есть несколько разных групп, у каждой из которых есть своя собственная организационно-деятельностная конструкция. Схема сценирования предполагает то, куда мы собираемся двигаться и то, что она собственно собирается реализовать.

На предыдущем шаге я размышлял, что это совершенно не важно, и вообще, главное создать свою конструкцию. На мой взгляд, первое разделение разных коллективов заключается в том, что у большинства из них нет никаких проектов и нет этих конструкций. Но есть и совершенно другая проблема, которая заключается в том, что мы начинаем из некоторой рефлексивной позиции фактически создавать обвод между группами, у каждой из которых есть своё проектное полагание, свой оргпроект того, что надо в будущем делать. И вот в этом случае ситуация заключается в том, чтобы организовать взаимодействие по взаимопониманию, уточнению позиций и предъявлению целей в самой этой ситуации. Мы не столько обращаем свой взгляд на то, в чём заключается метафизика этих конструкций, как их переконструировать. Нам нужно фактически от этой устремлённости в будущее, в эти проектные полагания вернуться через рефлексию к самому анализу ситуаций и построению сценария организации взаимодействия здесь и теперь. Это и есть ход, шаг перехода от создания организационных проектов к сценированию события. Сценирование события заключается в том, что несколько разных групп, у которых есть свои резервы и ресурсы выстраивания образа будущего, есть своя методология проделывания этой работы, на самом деле должны уточнить взаимные позиции по отношению друг к другу. Они должны попытаться сам этот шаг взаимодействия превратить в некоторую форму соучастия в моменте понимания и в ситуации совместной коллективной работы.

Есть такое понимание, которое развёртывает видный психолог и антрополог Виктор Иванович Слободчиков. Он ставит акцент в понимании событийности, так сказать «по-хайдеггеровски», рассматривая событие, как со-бытие. Когда люди начинают делиться своими формами бытия и существования и через это начинают переходить к формированию новой общности. Сам момент коммуникации и восстановления смыслов, взаимопонимания и возникающей здесь, возможно, синергии начинает обеспечивать формирование в данной ситуации некоторого события. То, что происходит для людей, начинает выступать как событие. Здесь возникает другой тип деятельности, который состоит и заключается в том, что тот, кто организует эту ситуацию, занимается не тем, что он её проектирует. Он создаёт сценарий самого взаимодействия групп, у которых есть определённые проектные конструкции. Но смысл сценария не в том, чтобы погрузить собравшихся в эту проектную конструкцию, в тот или другой оргпроект, а в том, чтобы предъявить на плацдарме цельности такой конструкции свою собственную позицию и имеющиеся ресурсы. Разворот на такой тип деятельности, которым является сценирование, – это попытка инвентаризировать ресурс разных проектирующих групп и построить форму взаимопонимания этих групп на плацдарме. Дальше возникает вопрос: для чего. Исходя из такой соорганизации на плацдарме возникает качественно другой, более интересный и мощный ход, связанный с проектным полаганием, который невозможно достичь, не инвентаризируя и не сорганизовывая ресурсы разных групп. Здесь, безусловно, такого прямого перехода к проекту следующего уровня нет. В результате этого взаимодействия может произойти так, что эти группы разойдутся или какая-то часть из этих групп не примет предложение продолжать работу совместно. Важнейший момент заключается в повороте от, так сказать, устремлённости на будущее к проработке анализа самой ситуации, в которой эти группы находятся и существуют.

Вопрос: оргдеятельностная игра – это игра в сценирование?

Громыко: оргдеятельностные игры в разных техниках осуществляются. Есть игры, которые строятся на техниках сценирования, проектирования. Георгий Петрович достаточно долго отрабатывал оргдеятельностные игры, которые связаны с проектной работой. Было несколько игр, где мы учились программировать. Но я бы сказал, что собственно игры на сценирование только сейчас начинаются. Наиболее крупные российские корпорации впервые подходят всерьёз и со сложностями к проблеме корпоративного предпринимательства, где начинается новый этап кооперирования, который связан с огромным числом трудностей. Например, в прошлом году Маккинзи распространил закрытый доклад, где предлагал российским сталелитейным корпорациям собираться в отрасль, внутренне предполагая, что Маккинзи этим процессом и будет руководить. Но соединить ММК, НЛМК и, соответственно, «Северсталь» невозможно по разным моментам: у одних до сих пор чёрная закрытая бухгалтерия, у других – давно прозрачная, у одних бандитская крыша со сложными моментами, у других – по-другому. Разные формы культуры. И поэтому возникает выбор: то ли заниматься покупкой предприятий на Западе и туда влезать, то ли соединяться со своими. Такого типа ситуация, с одной стороны, типична для постановки проблемы корпоративного предпринимательства и, с другой стороны, для начала работ по сценированию, поскольку первым моментом здесь должна быть подготовленная сценарная экспозиция ресурсов, намерений, ценностей, миссий корпораций. С этого момента проблематика сценирования становится возможной и даже необходимой, потому что становится понятно, что от результатов кооперирования зависит мощность и глубина типа проектов. Это становится мощнейшим вызовом. Если до этого я мог один лепить свой проект, и всё бы было хорошо, то теперь возникает ситуация объединения, вступления в кооперирование и взаимное предъявление позиций, обязательств, ценностей.

Вопрос: можно ли от моделирования переходить к коммуникации?

Громыко: начинается момент предъявления разного типа сценариев, моделирование их последствий, в том числе, игровая имитация этих сценарных установок. Развёртываются все эти типы деятельности, где ключевым моментом является реализация сценария в виде события. Реализованный сценарий даёт необратимость того, что произошло. Люди, вступив во взаимодействие, обменялись перспективами ценностей своих собственных действий. Сам контакт изменил их формы понимания друг друга и возможного типа дальнейшей работы.

Сценирование появляется в ситуации, когда есть несколько агентов, обладающих равными возможностями проектных полаганий. Но когда я всё это начал обсуждать, я оставил чуть в стороне вообще программирование как особый тип деятельности. Начинается проблематика ещё стратегирования и стратегических полаганий. Они направлены в разных измерениях. Я бы предложил такую схему анализа проектной деятельности, которая связана с переходом к программированию. Основная характеристика не проекта, а проектной мыследеятельности заключается в том, что всякий проект связан, с одной стороны, с наличием замысла, с другой стороны, с реализацией. Расхождение замысла и реализации составляет некоторое внутреннее колёсико самой проектной деятельности. Очень часто люди считают, что проектирование осуществляется так: человек создает замысел и его полностью до конца реализует. Но проектирование тем и характеризуется, что замысел не может быть до конца реализован, именно поэтому проектирование является такой мощнейшей формой познания, как в свое время исследование. Потому что через момент расхождения и несовпадения замысла и реализации я осуществляю рефлексию и определяю этот тип расхождения между тем, что было в замысле и что у меня получилось. Я осуществляю и познание ситуации, и выявление новых ресурсов, и характер адекватности или неадекватности средств. Более того, один из предпринимателей сказал, что есть очень интересные критерии характеристики самого предпринимателя. Вот если у вас возникает огромная печаль по поводу того, что у вас не получился проект, то это означает, что вы не предприниматель. Предприниматель – это тот, кто генерирует на порядок больше проектов, чем надо. И с этой точки зрения предприниматель – это тот человек, который рискует и не боится не реализовать проект. Он точно знает, что в определенном проекте, который создается им с запасом, свои затраты отобьет и все равно получит прибыль. А если, говорит, у вас возникает дрожь в руках оттого, что задуманный вами замысел полностью не исполняется, это означает, что вы не предприниматель, вы кто-то другой: исследователь, художник, не менее почетная и важная профессия. И, на мой взгляд, за этим размышлением стоит очень важное соображение, которое как раз и связано с тем, что замысел никогда не совпадает полностью с реализацией. Между ними есть подобное расщепление. Появляется возможность через шаг реализации замысла возвращаться назад к исходному замыслу. Вот тут и возникает проблема культуры.

Культура проектирования связана с тем, что каждый шаг реализации замысла должен обязательно рефлектироваться и жесточайшим образом анализироваться: какие средства были заложены в этот замысел и почему они не реализовались. А с другой стороны: какое новое знание про ситуацию, про людей, партнеров, с которыми я вступал в это отношение, фактически было выявлено в результате проделываемой работы. Из этого возникает новое явление, возникает представление о перманентном проектировании. Возможность этот цикл прокручивать многократное число раз: один замысел реализуем, анализируем, рассматриваем, рефлектируем, что из замысла не удалось реализовать и почему, какие выступили новые представления знания о ситуации и о том продукте, который мы создавали. Проектирование существует не в виде одного акта, проектирование представляет целостный интеграционный цикл. Переход от проектирования к программированию, где я уже могу работать в следующей сложной сетке переходов. У меня есть анализ ситуации «один». Я могу ее анализировать и выделять анализ ситуации «два», осуществлять постоянный анализ ситуации. А могу на определенном этапе от анализа ситуации перейти к постановке целей. У меня будет цель «один», могу дальше эти цели уточнять, переходить к цели «два», могу переходить к цели «три» и так далее. Могу от поставленных целей перейти к выделению темы, которую я прорабатываю, и от тематизации «один» переходить к тематизации «два», на определенном этапе закончить тематизацию и перейти к постановке задачи, которая связана с анализом ситуации. С таким набором целей, с выделенной темой вытекает определенная задача. Я могу эту задачу «один» переводить в задачу «два», в задачу «три» и так далее. Может оказаться, что, на самом деле, я выделил из темы и целей задачу, а средств на решение ее нет.

Если я в своей работе удерживаю все эти, как минимум, 5 планов движения: анализ ситуации, целеполагание, выделение тем, выделение проблем, постановку задач, то согласование этих разных процессов и составляет основу деятельности программирования, которое внутренне связано с этими интеграционными повторяющимися циклами проектной работы. И чаще всего, движение по реализации программы бывает диагональным, когда я на каком-то этапе из ситуации перехожу к целям, потом выхожу на определенную тему и так далее. Движение по этой схеме может быть как горизонтальным, так и вертикальным. Но реализация программы строится как некий диагональный вариант перехода. Я с какого-то времени начинаю понимать, что циклы проектного продвижения и проектной работы связаны с тем, что я постоянно осуществляю анализ ситуации, ставлю цели, вычленяю тему, на которой я концентрируюсь, и которая в данный момент выступает стержневой в моей проработке. Перевожу эту цель и эту тему в задачу и осуществляю планирование и решение задачи. Отличие программирования и планирования характеризуется тем, что программирование допускает и приветствует постановку проблем, для которых нет в культуре или в наличии имеющихся средств. А планирование обусловлено тем, что все связано с задачами. Планирование возникает в том случае, если я на основе имеющихся целей, проанализированной ситуации могу выделить набор задач и спланировать способ их решения. Во времени ответить на вопрос: как я продвинусь по решению данных задач. И это следующий блок, который связан с соотношением проектирования, программирования и планирования. Получается, что в том случае, когда я имею дело с проектированием, предметом моего преобразования является форма организации деятельности, и я работаю практически со структурами. Потому что форма организации деятельности – это структура, то есть каркасы позиций. А вот когда я прохожу через повторяющийся шаг интеграционного проектирования к программированию, то уже работаю с процессами деятельности. У меня не отдельные структуры, а есть непрерывные этапы, связанные с процессами деятельности.

Можно утверждать, что стратегирование – это есть ничто иное, как способ подготовки себя к изменяющемуся принципу и уровню трансформирующегося социального порядка. Если на уровне проектирования, прорабатывая конструкцию организации, мне абсолютно безразлично, есть ли рядом со мной другие коллективы, которые создают такие же организационные конструкции, то на этапе сценирования для меня вопрос о вступлении в контакты с другими группами, осуществляющими такого же типа проектную работу и обладающими ресурсами проектных полаганий, является принципиально важным. Здесь я начинаю сценирование типа взаимодействия между основными участниками данной ситуации, которые со мной вступают в контакт. При этом вопрос о том, а в рамках какого социально-политического порядка мы вступаем во взаимодействие, для меня является совершенно незначимым и неважным. Все стремления сконцентрированы на том, чтобы выстроить тип экспозиции цели, ценностей, средств в данной ситуации. Далее меня начинает интересовать вопрос о том, а в какую структуру социального порядка, социального взаимодействия оказывается включено мое сценарное полагание, и к какому типу вообще из стратегических и социальных порядков данный тип взаимодействия относится.

В ряде работ авторы (Дж. Ривкин, Чернышев, представители институциональной экономики Ричард Нельсон, Траунин Эггерт1 , Сидней Дж. Уинтер, Дж. Хождсон2 ) сегодня обсуждают понятие «изменение представления о собственности». В России имеет смысл профессионализировать деятельность предпринимателей, завязывая ее вокруг собственности. В отличие от бизнесмена, который генерирует прибыль, предприниматель по своей профессиональной позиции, с одной стороны, владеет методами и способами освоения новых типов собственности, а, с другой стороны, может осуществлять защиту собственности от ее захватов. И с этой точки зрения, при подобном типе утверждения стратегический концепт состоит в том, что подготовка предпринимательской корпорации, предпринимательской профессии к встрече с будущим – это есть обсуждение рамки социальной организации существования, в которой должен просматриваться в качестве ключевого концепт собственности. В том случае, когда для меня ведущей деятельностью является сценирование, мне абсолютно неважно, в рамках какого стратегического концепта я выстраиваю сценарную конструкцию взаимодействия основных позиций, основных действующих сил, игроков ситуации. Для сценария важно одно: набрать главных действующих персонажей и привести их во взаимодействие. Когда я владею деятельностью сценирования, для меня важно стратегирование, меня начинает интересовать вопрос не просто приведения во взаимодействие ведущих игроков, а обсуждение стратегического понятия, вокруг которого это взаимодействие будет строиться.

Момент, который сегодня обсуждается, связан с аутсорсингом, в рамках которого живёт ряд наиболее успешных и генерирующих наибольшую прибыть корпораций. Ряд мощностей безжалостно передается другим фирмам, которые были связаны до этого созданием смежного продукта, исходных заготовок. Задача фирмы связана с тем, чтобы сконцентрироваться на осуществлении того, что я, как фирма, могу делать лучше всех, и что не может никто другой. Один из ключевых моментов стратегирования при попадании в такое поле сценарных взаимодействий – это ответ на вопрос, – в чем моя уникальность по отношению с другими позициями. Что я осуществляю и произвожу такое, чего ни одна фирма производить и осуществлять не может. И дальше утверждает Еремей Рывкин, что основная характеристика сегодняшнего концепта собственности связана, прежде всего, с понятием доступа. Оказывается, что производство прибыли связано не столько с владением площадями, станками, инструментами, материалами, сколько возможностью доступа к ключевой информации, к ключевым ресурсам, к ключевым компетенциям. Следующий момент, который не менее радикален, – это то, что сегодняшняя американская и западноевропейская экономика начинают переходить от экономики услуги к экономике получения нового опыта. Получение нового опыта является тем стимулирующим вызовом, который начинает сложным образом включать в себя, в том числе, и экономику услуги. Сегодняшний потребитель начинает интересоваться не просто качественным продуктом, услугой, он начинает интересоваться такой услугой, через которую он получает доступ к принципиально новому опыту.

С этой точки зрения, деятельность стратегирования – это попытка рассмотреть через сценарный ход взаимодействие основных держателей ключевых проектов данной области. Рассмотреть, какой тип социального порядка и вокруг какой центральной ценности или центрального понятия мы свое взаимодействие будем складывать. Вот это и есть проблематика стратегирования или стратегических полаганий. Но при этом, безусловно, может оказаться так, что когда я прихожу во взаимодействие с центральными игроками, с основными держателями проектных ресурсов, то мое утверждение про наиболее радикальный контекст складывающегося социального порядка другими игроками может быть признано всего лишь моей собственной версией. У них есть другие утверждения о полагании. Это означает, что мы в данном случае будем находиться на этапе не стратегирования, а сценирования самой формы взаимодействия, самих способов коммуникативного предъявления разных представлений о ключевых условиях создаваемого и формируемого социального порядка, который для нас является пока искомым и не осуществимым решением.

Пожалуйста, ваши вопросы.

Евстратов: меня интересует механизм впускания в этот контур новых людей.

Громыко: этот вопрос очень важный. На этом переходе и происходит кардинальная смена проектной предпринимательской культуры на корпоративную. Можно жестко утверждать, что для проектного предпринимателя каждый другой проектный предприниматель – это конкурент, который отбирает либо возможность реализации его собственного проекта, либо ресурс, либо клиента. А в рамках корпоративного предпринимательства возникает совсем другая логика и другая ценность: тип проекта, который могли бы сделать только совместно, который превышает возможность моих ресурсов. Исходя из этого, оказывается, что другой предприниматель – это человек, который находится в ситуации выбора между соучастием и поддержкой моего проекта. Но за этим стоит, безусловно, достаточно сложный антропологический ценностной выбор. Впускание в этот круг характеризуется несколькими вещами. Есть ли замысел такого продукта, который можно было бы осуществлять только совместными силами? Даже если мы с вами начинаем о чем-то договариваться, взаимно доверяя друг другу, а на определенном этапе этого проекта не появляется продукт, который требовал бы взаимной мобилизации наших общих мощностей, то мы все равно с вами просто разойдемся. Мы будем с вами на этапе знакомства взаимно уважающих друг друга людей, но никакой продуктивной деятельности следующего уровня у нас не сложится. Но есть и обратный момент. Мы с вами исходно встречаемся с некоторой агрессивной ценностной установкой и друг друга рассматриваем исключительно как соперничающих конкурентов. У нас не получится возможности обмена ресурсами, их инвентаризации для постановки принципиально новой задачи. Это момент, связанный с возможностью смены жесткой позиции конкуренции на позицию сотрудничества с одновременным полаганием принципиально нового продукта, которого мы можем достичь только связывая наши ресурсы. Это представляет здесь наибольшую сложность. И в этом заключается задача сценарного полагания, чтобы мы могли начать взаимно анализировать и взаимно предъявлять, осуществлять экспозицию наших представлений, наших устремлений, наших возможностей. Момент перехода от конкуренции к сотрудничеству не исключает момент агональности и соревновательности в выдвижении разного уровня предложений и различных линий и способов реализации этих предложений.

Галлямов: правильно ли я понял, что, по-вашему, через сценирование можно выйти на стратегирование, и второе, что стратегия – это все-таки процесс?

Громыко: поскольку сама деятельность по изготовлению стратегии – процесс, и, конечно, сама стратегия – процесс, поэтому и такое представление о стратегировании. Но тут есть два совершенно разных ряда. Есть ряд органического роста самого коллектива. Он заключается в том, что если я прошел этап проектного предпринимательства и перешел к этапу корпоративного, то потом я могу перерасти и перейти к этапу стратегического предпринимательства. Но если мной уже освоена деятельность стратегирования как тип деятельности, это означает, что, попадая в некоторый коллектив, который обсуждает вопрос о складывании разных проектных ресурсов, и мне тоже предлагают эти ресурсы складывать, то я могу осуществлять деятельность экспонирования своих ресурсов. Я могу с самого начала думать над другим вопросом: в рамках какого представления о социальной реальности, складывая эти ресурсы, к какому стратегическому представлению о будущем мы тем самым готовимся? Я уже не просто буду складывать свои ресурсы и предъявлять свою позицию, а буду просвечивать тот набор для меня ключевых ценностей и концептов, которые, в общем-то, определяют стратегический рывок. Стратегирование обеспечивает выбор между предлагающимися разными сценариями. Сценирование возникает в той ситуации, когда проектов много. Я делаю проект, этим горд, но оказывается, что параллельно существует еще десяток проектов. И тогда у меня возникает ситуация: я буду делать свои проект, либо у меня есть возможность создать сценарий привлечения во взаимодействие носителей этих разных проектов. Где мы начнем обмениваться представлениями о своих позициях, о своих ресурсах для того, чтобы определить некоторый проект, который мы можем сделать только совместно, получив доступ к ресурсам и возможностям, которые в рамках своего проекта я получить не могу. А дальше переход к стратегированию заключается в том, что я научаюсь делать сценарий, но оказывается, в ситуации существует несколько сценариев. И здесь тогда существует проблема выбора между сценариями, а проблема выбора между сценариями определяется стратегией.

Предыдущая глава

Вернуться в оглавление