Для того, чтобы проанализировать и обсудить изменение самой промышленной формы, необходимо проанализировать и рассмотреть как минимум девять следующих компонентов:

1. Собственно промышленный аспект. Что должен представлять собой современный индустриально-производственный труд, из каких составляющих он должен складываться, какова его структура и на какие позиции он может разделяться.

2. Монетаристский аспект. Необходимо специально ответить на вопрос: какой должна быть современная денежная форма для обеспечения развития промышленных предприятий.

3. Информационный аспект. Как должны потребляться и поступать в структуру современного промышленного труда знания и информация. Здесь же необходимо рассмотреть и проанализировать отличие информации от знания и ответить на вопрос, почему идея информационного общества является абсурдной и тупиковой.

4. Эпистемическо-мыслительный аспект. Анализ и построение современной промышленной формы движения предполагает специальный анализ развития формы знания и типов мышления, которые должны обеспечивать трансформацию и развитие современных промышленно-производственных систем.

5. Жизнедеятельностный аспект. Хорошо понятно, что развивать промышленно-производственную форму невозможно, не рассматривая одновременно, как должна развиваться и трансформироваться сфера потребления – социокультурная сфера в целом. Понимание этого факта является революционным по своей природе. Его начали четко осознавать члены Московского Правительства, в частности, Валерий Павлинович Шанцев. Они стали утверждать, что социальная сфера не является исключительно “тратной” и правильно построенные проекты развития социокультурной сферы косвенно определяют способы и формы развития промышленного производства.

6. Страноведческо-позиционный аспект. Осуществление в мире техно-социокультурно-промышленного рывка невозможно сегодня организовать, не простраивая взаимосвязи практически между всеми развитыми системами движения промышленного и финансового капитала. Необходимо иметь конкретный проект (мера его конкретизации должна постоянно увеличиваться) – во взаимодействии с какими странами и на каких условиях осуществлять перевооружение и развитие промышленных систем России.

7. Аспект развития. Необходимо описать, какого типа должно быть современное развитое промышленное производство, чтобы быть способным создать прорывной продукт. А также необходимо ответить на вопрос, что должна представлять собой структура и тип самого прорывного продукта. Важнейшей характеристикой прорывной промышленной формы является отношение производства к ресурсам и природе.

8. Институциональный аспект. Программирование и реализация прорыва есть одновременно конкретная форма структурации и развития общества. Поэтому промысливание прорыва опирается на вполне конкретную институциономию – понимание реальностей современного гражданского общества и перспектив его развития.

9. Антропологический аспект. Современное промышленное производство есть способ производства сознания и производство человека. Поэтому очень важно понимать, на какой антропологический проект опирается развитие современного производства или какой антропологический проект задает ограничения развития современной промышленной формы. Здесь необходимо рассмотреть границы мультимедийной формы и мультимедийного производства и его отличие от промышленного производства.

10. Дополнительно необходимо сказать следующее. Очень важным оказывается страноведческо-региональный аспект, который можно было бы обозначить следующей системой вопросов: Зачем России Север? Зачем России Америка? Зачем России Азия? Зачем России Россия?

Взаимное увязывание друг с другом этих вопросов и позволяет построить представление о развитии современной промышленно-производственной формы, с одной стороны, и агенте-движителе этой формы – с другой. Говоря иначе, пересечение друг с другом денежной формы (денег), знаний и информации, способностей человека, структуры институтов, новых типов машин и инструментальных систем, новых форм организации, а также новых принципов организации жизни в пространстве и создает достаточно конкретное представление о современном прорывном направлении развития промышленности и производства.

Рассуждая подобным образом, мы выходим за рамки экономики и экономизма. Это не означает, что мы игнорируем экономическое знание. Нет, мы просто убеждены, что, задавая проект цивилизационного сдвига, ни в коей мере нельзя опираться на экономическое знание как на единственное, доминирующее и замыкающее. Игра в экономику и экономизм как ведущую область знаний и главенствующий тип мышления в последние десять лет оказалась убийственной для России. Я понимаю, огромное число экономистов скажет: проблема состоит в том, что копировали не тех и опирались не на те направления и разработки, в частности, ездили за советами к монетаристам, а надо было вводить кейнсианство и хотя бы осмыслить эффективные меры борьбы рейганомики со стагинфляцией. Нам же представляется, что если мы потратим следующие, последние (отпущенные нашей стране) десять лет на использование в России кейнсианства, мы получим тот же результат. Конечно, цех ученых-экономистов никогда в этом не сознается и будет по-прежнему уверять, что отказ от экономизма как ведущего типа мышления губителен для управленческого рассудка.

В области первенства и главенства экономизма как единственной доминирующей формы менеджеральной мысли мы сталкиваемся с принципиальными методологическими трудностями: с продолжающим существовать, начиная с Канта и кантианства (понятийно это обстоятельство зафиксировано Риккертом), разрывом наук о природе и наук о духе. Упрекая, совершенно справедливо, советскую систему управления в ее антинаучности, российские экономисты указывают на засилье в ней инженерного технократизма, неспособного осмыслить социально-институциональные системы. И с этой точки зрения экономизм по сравнению с технократизмом (не важно Трапезникова или Кириенко) – это огромный шаг вперед1 . Но одновременно советско-западное экономическое мышление является странным сплавом вероятностных (страшно изощренных, но самых примитивных) методов математизма, прилаженного к вычислению примитивных низших форм экономического поведения.

Отсюда отнюдь не случайно вторжение в экономику носителей более сложных форм математического мышления – с римановой и неримановой геометрией и способами расчета нелинейных процессов (Л.Ларуш, П.Кузнецов, С.Никаноров, Н.Михайлов). Зная двух из вышеназванных людей лично и выслушав сравнительно много их действительно замечательных сократических рассуждений, могу совершенно точно сказать, что разработанная этими учеными внутриматематическая и внутрифизическая критика современного экономизма совершенно не случайна. Но и она, на наш взгляд, не полна и не принципиальна, поскольку не показывает способ преодоления принципиального разрыва наук о природе и наук о духе.

Мои учителя, Г.П.Щедровицкий и В.В.Давыдов (к сожалению, уже умершие), хорошо известные в философии, логике, психологии и педагогике, предложили форму и способ разрешения данного принципиального разрыва. Они выдвинули идею деятельностного подхода, утверждая следующее: реальностью, в которой мы существуем, являются различные формы и системы деятельности. Поэтому все, что происходит в любых типах и видах практики, представляет собой либо разрушенные и редуцированные, либо полноценные и развитые системы мыследеятельности (сложное единство коллективно-общественного действия, мышления, мыслекоммуникации), и принципиальное понимание экономики требует обязательного рассмотрения деятельностных представлений – кто, во имя чего и как действует.

С этой точки зрения социальное и экономическое поведение (вошедшее, кстати, в американское экономическое знание благодаря психологии бихевиоризма) является частным фрагментарным моментом мыследеятельностных систем. Наличие деятельностностной реальности и понимание того, что все функционирующее на практике было однажды кем-то сделано по определенным принципам и в соответствии с культурными нормами, позволяет осуществлять мыследеятельностное и институциональное проектирование, то есть разрабатывать достаточно сложные социокультурные проекты, реализация которых позволяет выстраивать не существовавшие ранее формы организации производств, потребления, распределения и обмена.

Идея подобного проектирования не предполагает, что оно является абсолютным организационным произволом. Нет, построение мыследеятельностного проекта опирается на сформировавшиеся эволюционирующие системы мыследеятельности. Создание организаций, направленных против существующей культуры мыследеятельности, приводит к разрушению форм жизни и предполагает осуществление государственного насилия. С этой точки зрения ГУЛАГ и коллективизация не являются социокультурными проектами, но выступают произвольными организационными решениями, хотя и в соответствии с точно обозначенными политическими целями.

Подлинное проектирование предполагает обязательное выделение и учет естественно сложившихся тенденций в деятельности больших групп людей, своеобразную деятельностную природу, естественное в социокультурной жизни и затем преобразование этих сформировавшихся тенденций на основе целенаправленного воздействия, повышающего уровень сложности социальной организации и институтов. Таким образом, мы абсолютно уверены, что нам необходимо не вводить и приживлять экономическое поведение эгоистических машин в систему нашей российской жизни, но спроектировать ту систему хозяйства, которая нам будет нужна и удобна. Это означает, что спроектировать, учитывая человеческие интересы, необходимо и систему производства, и систему потребления, и систему распределения, и систему обмена. В этом мы видим основной принципиальный итог социализма – мы не боимся искусственно работать с социальной системой. Правда, теперь еще необходимо к этой искусственности добавить еще искусность и техничность.

С другой стороны, очень важно понимать, что социокультурное проектирование и программирование не являются формально-произвольной социальной инженерией институтов и организаций. Отличие этих деятельностей состоит в том, что социокультурное проектирование обязательно требует учета исторического опыта и социокультурных традиций. “...Теория деятельности серьезно отличается от позитивистских вариантов социальной инженерии, основанных на произвольной компоновке и изготовлении любых общественных феноменов по заказу. Теория мыследеятельности исходит из того, что деятельность имеет культурно-историческую природу и является лишь общественно-воспроизводимой системой. Поэтому деятельность – это не произвольно-искусственное, а естественно-искусственное образование. Воспроизводство деятельности происходит в общественной форме и не может осуществляться искусственно-манипулятивно”2 .

С этой точки зрения возникает определенный парадокс – все призывы экономистов к рынку связаны с упованием на естественные механизмы регулирования системы хозяйства, форм распределения и обмена. Но эти-то как раз естественные механизмы и отсутствовали и отсутствуют до настоящего времени. Это, кстати, означает, что, не понимая природы того, что делается, Гайдар, Чубайс и Черномырдин проектировали новое российское общество, но не в соответствии с социокультурными законами этого общества, а пытаясь породить в России нечто похожее на Запад. Ничего не получилось. Бисмарк в своей могиле должен, перевернувшись, повторить еще раз: “Пусть подобные эксперименты проводят в стране, которую не жалко”.

Что видится верным и правильным с точки зрения мыследеятельностного подхода? Только одно – проектировать переход из прошлого в будущее, осмысляя сложившуюся естественную форму функционирования существующих систем деятельности и соотнося эту форму с историческими социокультурными прототипами.

Относительно же экономического поведения – в России не работает ни механизм максимизации прибыли, ни механизм сатисфакции – удовлетворения от участия. Возникает ощущение, что насильное внедрение этих англосаксонских форм экономического поведения не удается осуществить. Алфавит данного поведения понятен лишь группе компрадоров, которая одной ногой живет в России, а другой на Западе и постоянно осмысляет, где лучше и выгоднее.

Еще одно огромное значение системомыследеятельностного подхода состоит в том, что он не останавливается на поведенческих актах потребления. Для деятельностного подхода принципиальным является вопрос: как будет потребляться то или иное приобретенное изделие или продукт питания, правилен и полезен ли тип употребления данного товара для развития системы жизнедеятельности, усиливает ли данный товар и его употребление мощность исходной жизнедеятельностной системы – семьи, небольшого поселения, города? Типы новых изделий и формы их употребления также могут проектироваться. При этом механизм этого проектирования не предполагает обязательное перенимание способов употребления картошки, подгузников и прокладок, культивируемых на Западе. С точки зрения мыследеятельностного подхода оказывается, что хозяйственные формы жизни – новые изделия, новые способы употребления жизнедеятельностных потребностей – могут проектироваться и прорабатываться в любой точке их предъявления, на основании выявления всего набора культурно-исторических традиций. Очень часто может получаться так, что огромные проектные усилия смогут обеспечить нам лишь наше возвращение к уровню и культуре жизни прошлого, но зато они позволят нам избежать провала в бездну нового варварства.