Изменение внешнеполитических реалий мира, изменение природы войн: от воображенных общностей (Anderson) к произвольным конструкциям переиндентификаций в полутораполярном мире (Huntington)

 

События в Югославии являются очень важной вехой в подведении важнейших итогов разрушения того естественного мира, к которому принадлежала Россия. Прошедшая сквозь российскую государственность орда большевизации сохранила страновый контур и государственную субъектность России после убийства Царской Семьи.

Важнейшим этноантропологическим богатством является возможность этносов вступать в органическое общение, не теряя собственной народной культуры и идентичности. Подобные точки сообщительности являются “колодцами” потенциально новых этногенезов, создающих энергетические “сгустки” и “резервуары” новой государственно-страновой субъектности. Разрушить эту сообщительность – значит обречь этносы на медленное старение, вымирание и вырождение. Именно этого боятся японцы, с одной стороны, сохраняя синтоистский изоляционизм, а с другой – понимая, что только органические формы сообщительности способны этногенетическими ручейками подкормить стареющий исходный этнос.

Очень важно, как макроэтнос относится к микроэтносам – поддерживает их и сохраняет или, паразитируя на них, истребляет, что в принципе произошло с айнами на Японских островах и с тысячами других этносов, образовавших этнические кладбища в Европе. Но можно сказать очень жестко, что тот, кто контролирует системы этносообщительности и органических этноконтактов, тот контролирует антропологическое будущее мира. Он соприсутствует при тайне Божьей – рождении новых народов.

Cуществуют две принципиально разные модели этноорганических контактов и сообщительности: одна построена на идее эволюционно-органического вызревания и соседства этносов, вторая – на искусственном отделении индивида от этноса и перемешивании индивидов, принадлежащих разным этносам. Первая модель реализована в Китае, Индии и, конечно, в России, вторая – в США и во вторично американизированных странах: в Канаде, государствах Европы. Можно утверждать, что развал Советского Союза – это уничтожение странового контура, в котором вызревал гигантский ресурс множества этногенезов, созданный субъектом православной государственности, – Российской империей. Опыт этноорганических контактов России перекрывает искусственные эксперименты американской цивилизации в несколько десятков раз, хотя бы потому, что Российская империя содержала и естественный, и произвольно искусственный опыт. Поэтому помимо проблемы выкачивания из нашей страны природных ресурсов, сырья существует другая проблема: мы можем лишиться более важного ресурса, образующего Россию, – полиэтнического.

В настоящий момент можно четко утверждать, что создана достаточно примитивная и простая модель новой империи – ПАНАМ (Pax Americana) при контроле за всеми финансовыми потоками со стороны элиты Великобритании, или, как ее называет Л.Ларуш, – “четвертого рейха”. Территория Соединенных Штатов является единственным местом, где разные этносы и народы могут перемешиваться и вступать в органические связи друг с другом. На всех остальных территориях для простоты управления должны быть созданы по преимуществу моноэтнические государства. Возникающие конфессиональные и этнические конфликты будут разрешаться исключительно из центра четвертого рейха и в соответствии с санкциями его главной администрации. Но как недавно написал Хантингтон, сегодняшний мир, к сожалению, не до конца монополярен, он полутораполярен, что означает, что есть уже готовая и осознанная новая имперская конструкция и есть страны и народы, которые в эту конструкцию не вписываются. По отношению к ним придется применять хирургические операции, что-то от них отрезать и отчленять, для того, чтобы они входили в пазы новой конструкции. Собственно для осуществления этой этнострановой или этноконфессионально-страновой хирургии придется применять новую конструкцию НАТО с руководством Великобритании во главе и вести новый тип войн.

Основная задача этих войн – осуществить вписывание всего старого разрозненного барахла в новую имперскую конструкцию ПАНАМ. Необходимо половинку соединить с единицей и сделать из полутора один. Важнейшей системой для проведения этих новых войн является консциентальное оружие – оружие, направленное на поражение и разрушение сознания. Традиционные типы сознания, сохраняющие естественно-органические типы отождествлений и идентификаций с органическими формами жизни, должны быть обрушены, на их место должна встать матрица американского сознания, как единственная достойная либеральная и жизнедеятельностная модель.

Мы впервые здесь сталкиваемся с ситуацией, когда информационные сообщения, контрпропагандистские акции являются не вспомогательными средствами проведения военных операций, чтобы запутать противника, переубедить население (что характерно для информационных войн, которые на самом деле не войны, но отдельные операции внутри стратегических военных действий), но самостоятельными важнейшими акциями, которые обслуживаются военными операциями. Важнейшее правило войны: главное – не взять город, а удержать его – получает здесь новую конкретизацию. Удержание города – принятие населением армии противника как законной владелицы и хозяйки города – в данной ситуации начинается еще до военной операции, поскольку взятие города или страны – это вмонтирование города в новую мегасистему, прежде всего на основе отождествления и аффилиации жителей города с потенциальными членами данной системы.

Эту работу по переидентификации или “внутренней колонизации”, используя термин К.Маркса, который часто в своих исследованиях применяет Хабермас, могут осуществить только средства массовой информации, которые будут демонстрировать, какой добродетелью является предательство своего прошлого гражданства. Конечно, внутренне колонизован может быть только человек, который хочет этой колонизации. Но от проблемы духовной свободы мы здесь пока отвлечемся. Таким образом, почтенный поджарый генерал сгибает свою голову перед мордатым мультимедийным бароном и уступает ему пальму первенства в завоевании города. Должно быть тотально уничтожено и разрушено сознание – его ценностные и энергийные зоны должны перестать существовать. Именно поэтому речь идет о консциентальной войне – войне на поражение структур сознания1  – как основной и самой главной войне.

Главное – не исказить и не подменить информацию и не ввести в заблуждение противника или население, распропагандировав его. Задача состоит в том, чтобы ряд структур, символических образований сознания перестал существовать. Структуры сознания определяют формы “я” (И.Г.Фихте сказал бы – “яйностей”) или типы отождествлений. Так, например, Карл Густав Юнг утверждает, что основная проблема европейского сознания состоит в том, что в нем стерта и уничтожена фигура Христа – то есть никто всерьез не хочет отождествляться и повторять подвиг Христа. Русские в той мере, в какой им наплевать на жертву августейшей семьи, повторившей подвиг Голгофы в Ипатьевском подвале, разрушенном Ельциным, тоже не хотят повторять подвиг Христа. А как известно, творческая духовная энергия дается только для свершения подвигов.

Лучше бы, конечно, мы не вмешивались в этот тип естества и природы. Простое колебание предметов этой области чревато разрушением человеческой формы, а эксперименты здесь – это добровольное помещение себя в “адские” состояния безумия и деперсонализации. То, что энергетика сознания является особым типом созерцательно-духовной природы, известно всем, кто занимался историей богословия, психиатрии и философии. Подмена подлинных механизмов отождествления, обеспечивающих сохранение родовой памяти, душевного здоровья и бессмертия, искусственно-фиктивными фетишами – сексуально озабоченным, но самым демократичным президентом, алкоголиком Ельциным, кроме всего прочего чревата массовыми сумасшествиями и психозами появляющегося огромного числа буйно-беспокойных существ.

Но проблема состоит в другом – следующей страной, к которой будет применена подобная, как с Югославией, гуманитарная акция, станет Россия. Не хочется кассандрировать (выступать в функции знаменитой древнегреческой провидицы), но скажем то, что чувствуем: война начнется через пять лет. У власти будет не Ельцин, по отношению к которому у Клинтона есть личные обязательства, а непонятный и вредный националист. И милитарная упрямо-механизменная логистика НАТО будет осваивать новый вызов – добить rogue state, наследника империи зла – Россию. Кто способен у нас выдвинуть и развернуть государственническую имиджидентификацию? Кто способен выступить с позиции государственного субъекта? Или таких уже просто не будет?

 

Безудержная рыночная идеология не содержит в своем арсенале ценности мира и взаимопонимания, а также ценности высоких духовных состояний, что является обязательным приоритетом для ряда государств Азии, таких, как Индия и Китай. Продолжая эту линию, нам хотелось бы отметить, что наивно считать, будто в настоящий момент сложилась инфраструктура образования мира, позволяющая остановить войну. Война в Югославии показала, что в настоящий момент складывается более страшный и более жестокий тип войн – войн собственно консциентальных, нацеленных на поражение сознания. О появлении такого типа войн предупреждали отцы Церкви, обращая внимание на возможность материализации источников внутренней брани в виде материально наблюдаемых, вполне приличных господинов в пиджаках и галстуках с определенной декларируемой шкалой ценностей.

Организация этих войн является продолжением и развитием форм использования средств массовой информации для осуществления маркетинговой деятельности фирм, рекламирующих и навязывающих свою продукцию. В этом случае на основе мощнейших технологий рекламы для потребителя обнаруживаются и тем самым навязываются его собственные потребности и формы удовлетворения этих потребностей. Поскольку отделы “паблик рилэйшинз” добиваются значительных успехов в этой деятельности, возникает искушение тотальной манипуляции сознанием.

Почему действительно не управлять электоральным поведением и, более того, процессами этно-конфессиональной идентификации – отнесением себя к определенному этносу, группе этносов? Если, например, в определенный момент станет немодным быть сербом, православным и славянином, но модным – гражданином мира, выразителем либеральных ценностей и прав человека, то подобной этноидентификационной модой можно управлять. Можно создавать фиктивные, неподлинные, неаутентичные типы отнесения себя к этническим группам и таким образом переорганизовывать сознание больших масс населения, например, раскалывать единый мультиэтнический народ на чистые “этнические” группы, присваивая одной этногруппе оценку “хорошая”, а другой – “плохая”.

При таких условиях возникает феномен неправильных, странных войн, локализованных в пространстве и времени, и с этой точки зрения как бы “маленьких” войн2 . Но если рассматривать эти столкновения с точки зрения интенсивности и непримиримости конфликта, мы имеем феномен “войн без дна”, нацеленных на полное уничтожение архетипа сознания и души данного народа, не ограниченных никакими регулятивами международного права. Это тем более опасно, что сегодня мы не имеем никаких регулятивов, никаких правовых механизмов по защите не государств от агрессии со стороны других государств и не абстрактного среднего человека с его правами, но именно этносов, диаспор, общин.

Подобные вторжения в механизмы сознания, обеспечивающие отождествление себя с определенным народом, опасны для любой страны и любого государства, и прежде всего для США. Видимо, поэтому исследования, позволяющие анализировать механизмы формирующейся новой этноидентификации, диаспоральной идентификации, конфессиональной идентификации, выделяются ЦРУ с 1997-го года в качестве данных чрезвычайной важности. И это хорошо объяснимо, достаточно чуть “подправить” способы осмысления общенациональных американских ценностей представителями афроамериканской общности, исповедующей ислам, или мормонами, и в стране может случиться беда.

Поэтому мы согласны с выступавшим на международном форуме мэров городов и деятелей культуры, образования и науки “За культуру мира и диалог между цивилизациями в третьем тысячелетии”, проводившемся в Москве в мае 1999-го года, господином Галтунгом, который говорил, что для освоения культуры мира необходимо воображение. Действительно, только на основе воображения человек способен преодолеть узкие рамки плоского сознания среднего человека, которому не знакомо ни сострадание к представителю другого этноса, ни боль за судьбу собственного этноса. Мы считаем очень важной мысль, высказанную господином Фредериком Майором во время открытия форума, что образование – это не просто осваиваемая информация, но – прежде всего способность понимать другого человека, рефлектировать собственную позицию, планировать действие и осуществлять его.

Все эти способности связаны для нас с умением создавать социокультурные проекты и их реализовывать. Выдвижение же проекта невозможно без воображения. Во время очень интересной конференции, посвященной проблеме художественного образования, организованной нами совместно с замечательной итальянской художницей-педагогом Элиде Кабасси, широко философски образованный человек, посол Италии в России господин Эмануэлле Скамако, сказал, что самый опасный скрытый враг демократического общества – это усреднение людей. Средний человек с недостаточно развитым воображением легко становится сегодня элементом манипулируемой массмедийной толпы. Поэтому художественное и классическое образование, развивающие воображение, – самый эффективный путь к демократическому обществу Данте и Достоевского, а не разрушенных средних людей.

Итак, перед нами налицо совершенно новый тип войны – это несомненно. Мы данный тип войн называем консциентальными – войны, где предметом поражения и тотального уничтожения являются определенные структуры сознания и формы понимания.

Консциентальная война отличается от информационного противоборства, которое старо как мир и связано с подсовыванием ложной информации противнику, с осуществлением его дезинформации. С этой точки зрения информационная война не является в прямом смысле войной. Это – определенная операция по осуществлению дезинформации противника в рамках проводимой военной операции.

Консциентальная война является полноценной войной. Первая консциентальная война, в которую была втянута Россия и которую она проиграла – чеченская война. Основная характеристика этой войны, о чем мы писали ранее, состояла в том, что отечественные средства массовой информации выступали на стороне противника и разрушали самосознание российской армии. Элементы консциентальной войны были налицо во время проведения войны в Заливе.

Но при этом не следует понимать дело так, будто консциентальная война является невидимой монашеской бранью в смысле Ф.М.Достоевского: “...там дьявол с Богом борется. А поле битвы – сердца людей”. Нет, поражение в консциентальной войне заканчивается полным разгромом в войне физической. Носители поверженного сознания лишаются территорий, людских единиц, а иногда и государственности. С этой точки зрения консциентальная война образует внешний контур, несущую основу (раму) всей военной операции, внутри которой развертывается все остальное: от противоборства (“игры”) штабов (часто рефлексивного – по господину Владимиру Лефевру) до подписания актов капитуляции.

Что вытекает из данного понимания?

Первое – важнейшей основой консциентальной войны являются средства массовой информации.

Второе – поскольку основным средством воздействия самого развитого средства информации – телевидения или интернет-телевидения – является видеодискурс, то инструментом, позволяющим выявлять структуру дискурса и с ним работать, является метадискурс – дискурс, который может описывать позиционную структуру и место данного материального дискурсивного фрагмента в структуре операции.

Собственно метадискурс позволяет выявить функции видеодискурсивного фрагмента на уровне микроанализа, мезоанализа и макроанализа.

Под микроанализом мы понимаем роль видеоматериала (картинки) в системе милитарной логистики как своеобразной формы фиксации опыта для сопоставления с расчетным уровнем действия (например, на основе информации, получаемой со спутника). Сопоставляя получаемые картинки с типом ударов, не трудно (это требует специального труда) выявить роль и функцию видеоинформации в осуществлении военной операции. Во всяком случае, психолог, владеющий деятельностным анализом, может это проделать. Надеемся, что военные специалисты этим занимаются.

Под мезоанализом мы понимаем использование специально создаваемых картинок для дезинформации и разрушения определенных установок, бытующих в общественном мнении и включенных в общественно-политическую машинерию, а также анализ иностранных картинок для расшифровки замысла противника, например, передача по всем отделениям “Гринпис” картинок с разрушением фабрики ракетного топлива, передача по всем православным патриархиям картинок с разрушением монастырей с мощами святых XIV века, передача по пацифистским организациям и через менонитов картинок с обугленными телами детей. Анализ иностранных картинок связан с использованием схемы, требующей принципиального различения действий, объективно происходящих на плацдарме, и отображений действий на плацдарме в различных планшетах, засекреченных и общественных. Очень важно понимать, что сегодня специально навязываемым общественным планшетом является телевизор. Собственно, через обобществленные планшеты и посылаются дезинформации. Кстати, эти наработки господина Лефевра (сегодня гражданина США), судя по имеющимся данным, используются в Пентагоне. Хотя здесь идет жесточайшая конкуренция между мистиками-интуитивистами “экстрасенсами” и логистиками-вычислителями, коим является и Лефевр.

Наконец, под макроанализом мы понимаем позиционную структуру (набор узлов понимания-действия, из которых делаются утверждения), стоящую за дискурсом, а также процессы целеполагания и стратегирования, которые определяют производство и вбрасывание видеодискурсов.

Подобный взгляд на видеодискурс противостоит распространенной точке зрения, что “тележурналисты – идиоты и ничего в военных операциях не понимают”. Но все дело в том, что всякая картинка-дискурс не только рассказывает, но и показывает. И часто видеожурналист сам не осознает, на какую позицию он работает. Важнейшим моментом своеобразных прорывов в определении стратегии противника является расшифровка целей и этапов стратегии и основных позиций, которые обеспечивают этот прорыв. Собственно, расшифровка этих этапов и начинает определять операции контрпропаганды, введение предупредительных маркеров (по типу “когда число жертв мирного населения дойдет до 300 человек...”, или “когда возникнет опасность экологической катастрофы...”, или “когда будет пересечена наземная граница Югославии...” – какими бы абсурдными на первый взгляд они ни казались), по отношению к которым и планируется действие. Если же помнить, что “человек – это система, превращающая опасения в явь”, то введение подобных маркеров резко переопределяет ситуацию. Хорошо понятно, что осмысленность одних маркеров и бессмысленность других задается несколькими параметрами – легитимностью с точки зрения международного права, наличием ресурса и т.п., хотя рамка каждого из параметров может расширяться и сдвигаться при умелом действии, пусть и не бесконечно.

Так, например, могла появиться как вполне легитимная рамка “Россия защищает Югославию от крылатых ракет, но не сбивает самолеты” и в таком виде быть вмонтированной в общественное мнение. Другое дело, хватило ли бы у России сил на подобную операцию.

Наконец, можно выделить и систему супермакроанализа. Она упирается в вопрос, как может быть использована вся история с нападением на Сербию для улучшения положения России. И здесь необходимо зафиксировать несколько принципиально важнейших обстоятельств. Первое – разгромить крылатые ракеты и авиацию США можно, только имея систему обороны, построенную на более сложном физическом принципе, о чем в самих Соединенных Штатах постоянно пишет Л.Ларуш, – использовании лазерного оружия, основанного на эффектах ядерного синтеза и расщепления ядра. Именно подобный спутниковый мостик с лазерными излучателями весьма нужен России.

С точки зрения метадискурсов у Вооруженных Сил должно существовать независимое массмедийное агентство, которое каждую неделю присваивало бы спорный, демократически обсуждаемый индекс антирусскости и русофобности материалам отечественной журналистики. Этот индекс весело, незлобно, с радостными лицами должны каждую неделю сообщать телеведущие, обсуждая основания. Именно подобный ход – анализ оснований – и есть то рефлексивное управление, на основании которого можно было противодействовать антирусским, нацеленным на уничтожение наших Вооруженных Сил материалам, оно является способом борьбы со средствами массовой информации в современном обществе.

Проблема консциентальных войн требует рассмотрения вопроса о консциентальном оружии и консциентальном орудии, а также проблемы безопасности психосоциальной сферы.

Постановка вопроса о безопасности психосоциальной сферы позволяет нам впервые приблизиться к анализу реальной системы средств, нацеленной на разрушение естественно складывающихся социокультурных механизмов функционирования сознания. Сам термин “психосоциальная сфера” позволяет выделить достаточно сложное единство индивидуальной душевной жизни человека и социально-общностных механизмов включения человека в общественную жизнь.

Следует говорить о консциентальном оружии и консциентальной войне, когда задача заключается в том, чтобы разрушить определенные типы и формы организации сознания. В этом случае ставится задача – традиционные типы сознания, сохраняющие естественно-органические типы отождествлений и отнесений человеком себя к исторически сложившимся формам жизни должны быть обрушены. На их место должна встать искусственно конструируемая матрица ценностей, правил поведения и реакций как единственная достойная модель жизнедеятельности населения.

Мы впервые здесь сталкиваемся с ситуацией, когда информационные сообщения, контрпропагандистские акции являются не вспомогательными средствами проведения военных операций, чтобы запутать противника, переубедить население (что характерно для информационных войн), но самостоятельными акциями.

Основными задачами консциентальной войны, направленной на поражение сознания, является:

1.                 Уничтожение способности ставить глобальные и стратегические цели, субъектом которых является государство в поле других государств. Сегодня предметом консциентальной войны в этой области является разрушение субъектности того или иного этноса, того или иного народа или государства в отличие, скажем, от психологического или психотропного оружия, которое нацелено на поражение души и формы организации сознания конкретного человека.

2.                 Слом идентификационных механизмов, обеспечивающих отнесение личностью себя к этнической, этноконфессиональной общности. Разрушение аутентизационных механизмов (механизмов подлинности), позволяющих удостоверять существование естественно-исторически складывавшихся этнических групп, этноконфессиональных общностей. Слом идентификационных и аутентизационных механизмов подобен сложнейшему психическому и духовному заболеванию этноса и страны. Разрушение механизмов выявления и удостоверения действительного исторического существования этноса и страны означает исчезновение живой субъектности (ипостасности) этноса и страны, идеального основания отнесения человеком себя к данному этносу и стране, что приводит к физической смерти этноса и страны.

3.                 Разрушение форм индивидуального самосознания, психического здоровья на основе создания особых искусственно сконструированных, “отщепленных” от исторически складывающихся общностей, сред сознания.

Но проблема консциентальных войн должна обязательно еще быть рассмотрена и в контексте так называемых малых, неправильных форм3 . Эта проблема стала предметом пристального анализа Андрея Ивановича Николаева, который, возглавляя Федеральную пограничную службу, утверждал, что будущее за малыми “неправильными” войнами, а не за глобальным ядерным противостоянием. Эту же проблему на Западе тщательно изучает группа Л.Ларуша, в частности исследователь проблем международного терроризма и разведывательной деятельности Михаил Либиг. А что мы можем сказать про природу “малых”, “неправильных” войн? Обсуждая феномен маленьких (или неправильных) войн, можно обнаружить несколько весьма существенных своеобразных обстоятельств, на которые обращает внимание фон Хейдт4 :

1. В случае малых войн государство воюет с каким-то странным субъектом, который исходно не имеет государственного статуса, но весьма тяготеет к тому, чтобы быть оформленным как этнос, как народ, имеющий право на свою собственную государственность.

2. Речь идет о феномене войны, которая не имеет никаких ограничений и систем сдерживания. Здесь употребляется термин “неограниченная война”, то есть речь идет о конфликте, который не имеет “дна”. Все нормы естественного права, которые основываются на трудах таких средневековых авторов, как Гуго Гроциус, Альтузиус, кажется, перестают работать – они не действуют.

То есть если рассматривать войну как форму насилия и сквозь историю человечества выделять работу самых разных юридических институтов и корпораций, направленных, с одной стороны, на то, чтобы сделать феномен войны все более ритуальным и ограниченным, а с другой – создать тотальное поражающее оружие, то в феномене локальной войны мы имеем какой-то всплеск в ограниченных масштабах тотальности, безграничности и бездонности проводимых операций, нацеленных на уничтожение исходных структур, образующих этносоциальность.

Одновременно это не имеет отношения к высказыванию Клаузевица о том, что война есть продолжение политики государства другими средствами и к различению Ziel und Zweck.

3. Происходит целенаправленное разрушение систем и форм организации социальной жизни как таковой.

4. Этот тип войны связан с разрушением сознания представителей воюющей армии и населения.

5. Такая война, как правило, заканчивается вступлением в конфликт “заинтересованного третьего” субъекта.

6. Очень часто возникает странное впечатление, что так называемая маленькая война – “локальная-тотальная война” нацелена на то, чтобы переделать, говоря языком Гегеля, Weltgericht – историю, сложившиеся границы и баланс сил противодействующих и сталкивающихся государств.

Мы при этом как бы не касаемся вопроса, в чем энергийные источники подобных войн, поскольку это совершенно другой круг разговора, требующий и совершенно иных идей и онтологических гипотез.

 

Теперь бы мы обратили внимание на тот геополитический ландшафт, который определяет ситуацию локальных войн, и здесь, на наш взгляд, следовало бы выделить следующее весьма своеобразное обстоятельство.

Когда В.И. Ленин давал определение глобальной геополитической ситуации конца XIX-начала XX века, он указал на то, что весь мир поделен на зоны влияния, и германские хищники пришли к столу яств, где места уже были заняты. С тех пор мы прошли с системной точки зрения еще через как минимум два периода, на что обращают внимание, скажем, такие авторы, как К.Валестайн.

В недавнем прошлом мы имели феномен противостояния двух систем, когда мир был не просто поделен на зоны влияния, но когда он был двуполюсно поляризован и в каждой точке пространства ощущалось присутствие этого феномена ожесточенной борьбы и поляризации. То есть если пользоваться языком метафор, который, впрочем, не такой уж и метафоричный, мы прошли через период полюсной полевой обработки всего геополитического пространства. И проблема, в частности России, состояла в том, что на одном полюсе воздействий в этом силовом влиянии были сварены и соединены воедино российско-русское и химерокоммунистическое влияние.

Теперь мы ушли от двуполюсной системы мира – банальный тезис – но означает ли это, что мы переходим назад, к геополитической формации зон влияния XIX века как предшествующей геополитической форме? С системной точки зрения хорошо понятно, что подобного не бывает, и здесь важно и поражение в “холодной войне” СССР, и масса других обстоятельств.

Но это означает еще и следующее – если мы оказываемся в пространстве, в котором у нас нет ориентационных плоскостей опоры и нет концепции и видения этой опоры, то сам политический организм будет подвергаться системе деформации в поле исторически сложившихся интересов и влияний, поскольку с этой точки зрения геополитика такая же материально-механическая вещь, как и все остальное. И невозможно государство свести к системе формальных границ. Отсутствие у России целей и концепции, что делать в окружающем пространстве, каковы там точки опоры, является чрезвычайно важной и проблемной причиной возможных внутренних проблем. Например, если Казахстану нет дела до уйгуров, проживающих в Китае, то китайским уйгурам есть дело до казахстанских уйгуров, а Китаю (или правительству Тибета в изгнании) есть дело до Казахстана по всем осям ориентаций: этническим, политическим, конфессиональным – уйгуры, как известно, мусульмане.

За этой геополитической неясностью, сумятицей и нашим стремлением отсутствовать в определенных точках пространства, где мы когда-то уже присутствовали, стоит, безусловно, нарастающее направленное действие других групп лиц и систем.

И мы здесь еще бы раз обратили внимание на то, что так называемые маленькие войны, локальные-тотальные войны являются войнами с определенной сложившейся и имеющейся в наличии государственностью. Речь идет не о борьбе с государственным аппаратом, который может не устраивать либерально настроенную мыслящую интеллигенцию в силу его, скажем, бюрократизированности, а именно со сложившейся этно- или полиэтнообщественной структурой и формой государственного управления, врощенной в эту структуру.

Есть очень четкий вопрос: а кто ведет подобную борьбу с государственностью и как эта борьба оформляется? Для нас это два совершенно разных вопроса, предполагающих два совершенно разных пространства обсуждения. Так вот, борьбу со сложившейся государственностью – а не с аппаратом – начинают антисоциальные атомарные системы. Почему это так? Да потому, что если ты недоволен государственным аппаратом, но форма социальной и этнической жизни тебе вменена, то ты будешь выступать за смену государственного аппарата и правительства, а не за разрушение устоев жизни, внутри которых ты сам существуешь и находишься.

Но что, безусловно, важно, это как примитивная государственная машина начнет оформлять данный конфликт для сознания населения своей страны, и в том числе для стороны, находящейся с ней в противоборстве. Самое глупое, что может сделать в данном случае позиция, представляющая государственного субъекта, – начать оформлять этот конфликт, прикрепляя его к тем или иным протогосударственным культурным социально-общественным основаниям – этносу, конфессии и т.д.

Вопрос о том, как будет действовать государственная машина, определяется и тем, какова управляемость государственного аппарата, какова форма воздействия на сознание населения и каков сам тип организации сознания населения. В том случае если управляемость очень низкая – а низкая управляемость связана с антисоциальным внутреннекриминальным разложением государственного аппарата, отсутствуют внятные и ясные цели развития данного региона, – то данный конфликт, исходно начинающийся как конфликт антисоциальных групп и сил со сложившимся типом государственности, может быть оформлен очень разными способами. Например, может быть создана совершенно новая, отсутствовавшая до конфликта система идентификаций.

И здесь мы подходим к еще одному важному вопросу – о роли средств массовой информации в маленьких локальных войнах, поскольку именно ими создается система имидж-идентификаций.

Эта тема является в настоящий момент предметом принципиальных обсуждений в Пентагоне, так, например, очень широко обсуждался тип риторики, связанный с экологическим холокастом – разрушением окружающей среды во время войны в Заливе, и эффективность этого типа риторики при воздействии на массовое сознание. Так, такой специалист, как Andrew Ross, который работает в группе экспертов в Пентагоне, в своей книге “Strange Weather” и личных беседах обращает внимание на то, что в настоящий момент имеет смысл говорить о приходе на место военно-промышленного комплекса военно-промышленно-эколого-массмедиального комплекса.

В этих условиях складывается совершенно новая промышленно-оборонно-наступательная инфраструктура, которая начинает включать в себя работу с сознанием, и это, на наш взгляд, отнюдь не случайно. Впервые на подобный феномен переорганизации инфраструктур военного дела и самой машины войны обратил наше внимание Andrew Ross в своей книге “The Chicago Gangster Theory of Life” в главе “Ecology of images”. В этой главе mr. Ross обсуждает механизм формирования общественного мнения международного сообщества и жителей США по поводу войны в Персидском заливе, – механизм, построенный на использовании в средствах массовой информации вполне определенного типа дискурса, сложившегося именно в период действий международных сил против Ирака во время этой войны в Заливе. Смысл этого дискурса связан с апелляцией к своеобразному заместителю высших ценностей – к экологии, которую якобы разрушают ублюдки и варвары – иракские хуссейновские войска, осуществившие поджог нефти. Являясь сторонником культуркритического подхода, mr. Ross не мог оставить без внимания тот факт, что данный тип дискурса является в лучшем случае односторонним, поскольку международные силы точно так же разрушали экологию пустыни и нанесли ей непоправимый ущерб, который эволюционно будет сглаживаться в течение нескольких веков, но это ни в коей мере не стало предметом отношения и рефлексии.

Таким образом, средства массовой информации становятся важнейшим фактором, обеспечивающим поддержку или осуждение той или другой военной акции, они создают и разрабатывают специальную систему “всеобщих” человеческих ценностей и прикрепленных к ним структур дискурсов, обращение к которым должно быть самоочевидным для конструируемого сознания члена мирового просвещенного сообщества. На особую роль средств массовой информации в структуре современного мира обращает внимание в своей панегирической книге, посвященной анализу войны в Заливе, другой известный автор – Элвин Тоффлер5 .

Итак, сейчас на место военно-промышленного комплекса встает другой комплекс: военная промышленность – средства массовой информации – окружающая среда. Информационная война – это война без фиксированных границ, без четко установленной принадлежности информационных систем той или другой воюющей стороне – когда собственные средства массовой информации могут осуществлять передачу стратегической информации противнику и разрушать сознание населения собственной страны. Современная война становится во все большей мере войной на поражение и разрушение сознания противника и консолидацию сознания собственного народа. Как показал опыт войны в Заливе, очень действенной оказалась риторика средств массовой информации по поводу разрушения окружающей среды Ираком. Сейчас аналитики Пентагона весьма заинтересованы в обсуждении как единого целого этого системного общественного понятия “военно-промышленный комплекс – mass media – окружающая среда”. Совершенно понятно, что в подобных условиях роль организованного сознания как профессиональных военных специалистов, так и населения страны, строящего свое отношение к происходящим событиям, возрастает.

C этой точки зрения можно совершенно четко утверждать, что способ рассматривать в качестве единиц военной инфраструктуры исключительно единицы военно-промышленного комплекса – такой способ является устаревшим и проигрышным. Сегодня необходимо очень четко связывать военно-промышленный комплекс и ту систему сознания, которая заинтересована в его поддержании, наращивании и эффективном использовании.

Если пользоваться языком схем, то получается, что ВПК нарисован внутри определенной системы сознания. Если эта система сознания очерчена и выявлена, она может стать предметом воздействия со стороны средств массовой информации. Самый худший вариант, если система сознания, заинтересованная в существовании ВПК, явно представлена для противника, но ее контуры абсолютно неясны для представителей самого ВПК. Другими словами, у ВПК отсутствует стратегическая доктрина и мировоззрение. Разрушение этой системы сознания в дальнейшем равносильно разрушению и уничтожению военно-промышленного комплекса. И это сегодня проявляется во всех сферах общественной жизни в России, например, при лоббировании бюджета в интересах разрушенной и поваленной “оборонки”, в попытках сформулировать концепцию государственно-общественной (национальной) безопасности, или задать военную доктрину. Для представителей российского ВПК неясно то глобальное мировое сознание, прочерченное с позиций России, которое сегодня будет формировать свой военно-промышленно-информационно-инвайроментальный комплекс. А добродушно поверить, что весь мир – наши братья, как-то мешают российская история и бомбардировки Ирака и Косово, которые, впрочем, в ряде средств российских mass media уже названы примером справедливой демократии.

Подобная неопределенность сознания представителей ВПК означает лишь то, что скрытно, неявно ведется работа по изменению самоопределения людей, людей “перекрещивают”, используя скрытые для них основания. С этой точки зрения локальная война есть война с параллельно запущенными процессами пересамоопределения. Если обычная регулярная война предполагает, что процессы самоопределения и идентификации произошли до начала военных действий и их внезапная смена в ходе военных действий запрещена и расценивается как предательство, то в случае малой “неправильной” войны процессы самоопределения и переидентификации сопровождают само течение военных действий. И именно поэтому огромна роль средств массовой информации в воздействии на население при осуществлении этой переидентификации, этого пересамоопределения. Следовательно, для того, чтобы сделать процесс явным, надо ввести альтернативный глобальный проект самоидентификации и начать его обсуждать в средствах массовой информации – в случае с Чечней это проект единой, неделимой России и регионального развития полиэтнической Чечни в структуре России. Именно введение альтернативного глобального проекта впервые позволяет:

–                    контролировать работу средств массовой информации и выявлять основания, почему тот или иной журналист действует тем или другим образом;

–                    активно влиять на процесс самоопределения больших групп населения в нужном направлении.

Но именно процесс самоопределения в рамках альтернативного глобального проекта и позволяет впервые начать разделять две слипающиеся функции: организованную преступность и идейную целевую войну. Так, если значительные группы населения перестанут видеть за действиями боевиков освободительный характер, эти действия перемещаются в разряд чисто криминальных. А идейная убежденность повстанцев превращается в оголтелый фанатизм криминальной группы.

Но в этом случае мы подходим к пониманию очень странного феномена войны, при котором процессы изменения сознания в ходе войны существенно влияют на ход самой войны.

В условиях локальной тотальной войны очень важным вообще становится понятие информации и специалиста, обрабатывающего и предоставляющего информацию. В том случае, когда отсутствует доктрина развития и формирования государственности, такая фигура, как специалист средств массовой информации, может вообще определяться как угодно свободно. Это определение может, например, означать, что он свободно (но неконтролируемо для себя) отождествляется с социальной группой, которая инициировала борьбу, и создает для этой группы благовидную имиджиндентификацию. А может отождествляться вообще с третьими внешними силами и создавать тексты с их позиций понимания, как бы порождать текст, сразу думая, как он будет звучать на иностранном языке.

В отношении малых войн следует поддержать одну из важнейших идей Михаила Либига, что феномен войны возникает в тех случаях, когда государство не может или не хочет активно развиваться и превращается в государство-паразит, и тогда оно искренне оказывается заинтересованно в ослаблении и разрушении своих соседей.

Но, на наш взгляд, помимо так простраиваемой и вычленяемой воли государства, может существовать и воля по переделке Суда истории, нацеленная, например, на то, чтобы обнаруживающие стремления к свободе и самостоятельной государственности различные этносы, входящие в полиэтнический котел, однажды, как бы по мановению волшебной палочки, проснувшись от летаргического сна фактически бы разрушали и исходную форму государственности. Сателлизация некогда крупного государства – всегда бывает выгодна для заинтересованного третьего.

 

 

Вместо выводов и заключения

 

Иррегулярная война имеет ряд особенностей:

–                    иррегулярная война нацелена на экономическое и социальное изничтожение противника;

–                    предметом иррегулярной войны является сознание населения противника, которое должно быть разрушено, отсюда принципиальная роль в этой войне действий по манипулированию средствами массовой информации противника;

–                    иррегулярная война никогда не начинается с объявления войны и никогда не заканчивается подписанием договора о капитуляции (хотя может быть создана и представлена масса подобных договоров);

–                    иррегулярная война является мультидименциональным (во многих измерениях развертывающимся) способом изменения геополитических пространств.

А теперь на прорисованном фоне перейдем к следующей очень важной проблеме...