Обращаясь к геополитическому самоопределению России, невольно замираешь перед величием данной темы. Огромные и удаленные от европейских столиц России пространства Азии образуют некий внутренний мистический центр России, который нуждается в интерпретации и расшифровке.

Россия, являясь евразийской державой, постоянно стыдится своего азиатского корня и чуть ли не по стойке смирно, как нерадивый ученик, отчитывается перед Западом о том, как ей удалось в очередной раз преодолеть, вытравить свою азиатчину и восточность, округлив эпикантус и подбавив белил. И даже складывается впечатление, что российский коммунизм к нам пришел чуть ли не с Востока. Вспоминается, что православный монах и религиозный писатель Константин Леонтьев предлагал еще в XIX веке искать спасение российской государственности в обращении к величию китайской государственности, спасение духовности русских – во впитывании в себя индийской огненной мистики. Видимо, не случайно физико-географически принадлежа к системе стран Юго-Восточного региона, Россия долгое время была изолирована и не принята в клуб этих стран.

Но Россия неотделима от своей азиатской истории. Все этнически твердое и определенное Россия черпает в своем азиатском прошлом. И ориентация на традиционные ценности точно так же может быть понята и оценена в первую очередь этими странами.

Разгром России в “холодной войне” и демонтаж коммунизма, приведший ее к деиндустриализации и фактически к гибели отечественной промышленности, требует нового, очень серьезного самоопределения, прежде всего связанного с тем, на основе каких ресурсов и резервов будет воспроизводиться и строиться Россия.

Для России важен контакт с Азией по очень многим основаниям. Во-первых, Россия содержит внутри своей государственной истории ген азийности. Как показал в своих многочисленных работах Л.Н.Гумилев, китайская государственность через советников татаро-монгольских войск вошла в плотное соприкосновение с российской государственностью. Принимаемые в дальнейшем на службу татарские ханы несли с собой переосмысленный опыт китайского государственного строительства. Огромную воспитывающую роль имело для России понимание очень жестких, совершенно иных, чем культивируемые на велеречивом Западе, принципов отношения к человеку, к его жизни и смерти. Как опять же показал Гумилев, “зверства” войск Темучина, а затем Бату-хана определялись тем, что русские убивали парламентариев, изменяя идеям верности, клятвы и договора. А этот страшный грех в соответствии с принципами религии Бон, которую исповедовали монголы, передавался генетически по наследству. Поэтому с точки зрения монголов, русские – это нелюди, предающие договор, и они должны были безжалостно изничтожаться семьями и родами. Первый, кто начал понимать и уважать совершенно иные принципы организации жизни грозного соседа, оказался святой князь Александр Невский. И выбор России в пользу монголов, а не Запада, осуществленный князем, оказался спасительным для России – она не была ассимилирована.

Вообще восприятие и понимание других, совершенно иных религиозных и антропологических линий организации жизни имело огромное значение для России. Оно, на наш взгляд, выступает своеобразной формой проверки собственных выбранных религиозных и этических оснований. Отнюдь не в том смысле, что необходимо изменить собственной вере и впасть в чужую ересь, но восприятие иной этнической доблести и языческой гениальности позволяет уйти от разрастающихся чисто словесных декларативных форм выражения принципов собственной организации.

Огромное значение для России имеет азиатский культ уважения предков и хранение памяти о всех предках рода. Вьетнамские и японские пантеоны предков позволяют удерживать в сознании неисчислимое антропологическое богатство. То, к чему еще только идут мормоны, составляя генеалогические деревья и таблицы, этим уже давно обладают азиатские народы в конкретной форме восприятия, храня в своих культовых раках непосредственную память о 14 предшествующих членах рода в их полной антропологической конкретности. Невозможно отрицать, что конкретное антропологическое знание является богатством, определяющим воспроизводство человеческой формы и проращивание форм человеческой гениальности. Конкретное знание механизмов воспроизводства определенного человеческого рода обеспечивает освоение сложнейших механизмов генезиса сознания. Азийские корни России – это путь в тайники сложнейших тончайших энергий сознания1 .

С другой стороны, русская вселенская отзывчивость, проакцентированная Достоевским, позволила России в большей мере, чем другим самоцентрированным государственным общностям, таким, например, как Китай и Япония, впитать эту этносоциокультурную инаковость, считать это нормой взаимопонимания. Вот как об этой проблеме пишет известный исследователь проблем взаимодействия России с дальневосточными государствами М.Л.Титаренко: “В сфере межцивилизационных отношений евразийство роднит с японской и китайской культурами признание многообразия культур, открытости к учебе и творческому заимствованию лучших достижений западной и других цивилизаций на основе органического укоренения элементов других цивилизаций в национальную почву собственной культуры, адаптации, “переваривания”. Однако лишь в новейшее время, начиная с 70-х годов XX века, в ходе широкой интеграции Китая и Японии в мировое сообщество, в рамках цивилизационных систем ценностей этих стран наметились качественные перемены в сторону интернационализации, открытости их цивилизационных систем, уменьшения степени внутренней интровертности (закрытости), внутренней информационной непрозрачности.

Важнейшим новым элементом в цивилизационных системах Китая и Японии является постепенный отход от убеждения в непревзойденном совершенстве духовных ценностей японской и китайской культур, ослабление доминирования китаецентризма и японоцентризма и переход к евразийским принципам равноправия и диалогичности в межцивилизационных контактах.

Однако нынешние и японская, и китайская цивилизационные системы не признают равноценности цивилизаций. Наряду с открытостью в них сохраняется внутренняя священная закрытость в самом ядре их духовности. На обыденное сознание и поведение и китайцев, и японцев продолжает оказывать глубокое влияние традиционное, неафишируемое внутреннее убеждение в превосходстве их цивилизационной системы ценностей над всеми другими системами”2 .

Почему же так важно признавать “равноценность цивилизаций” и следовать “принципам равноправия и диалогичности в межцивилизационных контактах”? Может быть, это чисто формальные этические соображения, которые отличают хорошее и достойное поведение одного государства от нехорошего и недостойного другого? Нам представляется, что в этой области работает совершенно другой принцип. Понимание равноценности цивилизаций создает возможность технической организации в их взаимодействии практической воронки развития.

Воронка развития предполагает передачу другой цивилизации принципов организации технологического и социокультурного развития, которые выведут ее в эпицентр фронта практического движения всего человечества. В отличие от закрепляющего зависимость современного технологического колониализма того или иного типа, предполагающего всегда “сброс” другому государству уже отработанного и освоенного технологического пакета для его тиражирования, привязанного к окупаемому спросу потребления, создание воронки развития предполагает передачу стране-государству, другому этносу способов организации проблемного фронта практики и форм его освоения на основе фундаментальной науки и проектно-конструкторских разработок, а также новых форм организации жизни, то есть прорывных организационных технологий, предполагающих их поисковое экспериментально-практическое приживление. Дело в том, что передача сформированного технологического пакета скрывает от пользователя технологий проблему, освоение которой с необходимостью приводит к разработке новых средств и новых знаний. Пользователь технологического пакета попадает в зависимость к разработчику данного пакета. Страна же, осваивающая новую “прорывную” форму жизни, волей-неволей становится сама агентом программирования новых разработок.

Таким образом, передача принципов организации практического развития с наращиванием института фундаментальной и прикладной науки, изменяет само пространство, поскольку в этом случае значительно больший цивилизационный контингент оказывается втянут в освоение нового жизнедеятельностного принципа, начинает его осваивать, воспроизводить, с ним экспериментировать, связывать его с собственной тысячелетней традицией. Освоение зон ближнего космоса, новых типов энергии, создание деятельностных и энергетических стандартов эффективности производства и народного хозяйства, освоение и заселение дна Мирового океана – это все потенциальные практические площадки, на которых как раз и может быть реализован принцип совместности и равноценности сотрудничающих цивилизаций, обеспечивающий втягивание в воронку развития мощности нескольких цивилизаций.

Япония трижды пыталась создать плацдарм партнерства для совместного программирования развития новых форм практики: в Иране, в Мексике и Бразилии. Как утверждают представители группы Ларуша, трижды Японии помешали – обанкрочивая и обесценивая ее финансовые вклады, нацеленные на создание площадок развития. Еще бы, в этом случае Япония могла бы превратиться в новый мировой центр программирования развития. В настоящий же момент Япония оказывается прикреплена к потребностям западного общества в высококачественных товарах потребления и не может самостоятельно определять систему прорывных практик. Идея региональных технополисов, опирающаяся на принцип построения Новосибирского Академгородка, пока в ходе своей реализации не позволила обнаружить новый принцип прорывного развития.

В настоящий момент широкое признание в России получила идея, первоначально высказанная Ларушем, о необходимости организации стратегического треугольника Россия – Индия – Китай. С точки зрения Ларуша, в соответствии с принципами физической экономики именно эти три страны, прежде всего Китай и Индия, осуществляют реальное промышленное развитие, наращивая физические мощности – прежде всего материально-энергетические – своих государств. Россия от этих двух стран может получить реальный заказ для своей промышленности, обеспечивая построение инженерных инфраструктур в Китае и Индии – дамбы, дороги, электростанции и т.д. Вот как эту проблему сформулировал С.Ю.Глазьев, отвечая на вопросы сотрудника Шиллеровского института Дж.Тенненбаума для газеты “Neue Solidaritait” 8 июля 1999 года:

“Дж. Тенненбаум: Недавно в российских средствах массовой информации стал обсуждаться “стратегический треугольник Россия – Индия – Китай”. Что вы об этом думаете?

С. Глазьев: Я считаю это очень продуктивной идеей. Если удастся сочетать друг с другом преимущества этих огромных национальных экономик, рост мирового хозяйства получит мощный толчок. Россия располагает огромным конкурентоспособным потенциалом в области высоких технологий, который сегодня из-за отсутствующего спроса на российском рынке не используется, одновременно происходит стремительный рост китайской и индийской экономики, основанный на дешевой рабочей силе, и эти значительные человеческие ресурсы нуждаются в современных технологиях и образовании. Все это можно комбинировать друг с другом”.

Эта выделенная Сергеем Юрьевичем действительно очень важная идея о загрузке производственных мощностей России для продажи отработанных высоких технологий в Индию и Китай заслуживает самого серьезного анализа, но более принципиальным нам представляется программирование совместных практических прорывных проектов, а не только освоение месторождений.

И здесь мы хотели выдвинуть парадоксальный аргумент, который, на наш взгляд, отрицает и взрывает все имеющиеся обсуждения разработок выдвинутых программ стабилизации и развития отечественной промышленности. Нам необходимо запускать программу, которая потребует перевоспроизводства всех имеющихся практико-ориентированных научных разработок и фундаментальных НИР. Основной тип отставания, который сложился в России, заключен не в остановке отсталой и часто весьма допотопной (если потопом считать перестройку, то доперестроечной) промышленности, а в отсутствии прорывных фундаментальных программ исследований и научных разработок на новых практических плацдармах.

Но как можно планировать и программировать эти самые фундаментальные НИР, если они определяются гением ученого, а когда этот гений выдвинет идею – неизвестно? Бесполезно обсаживать гения толпой администраторов, которые будут вместе с ним имитировать и изображать родовые схватки и сообщать об этих родовых схватках сопереживающему начальству. На наш взгляд, управлять запуском и развертыванием фундаментальных НИР можно только в одном случае – если начать осуществлять некоторое фундаментальное движение: например, экспедицию типа полета на Марс, где должна быть основана автономная от жизни на Земле колония. Только в этом случае станет возможным выдвигать и отыскивать идеи в темпе, определенном развертывающимся в конкретном времени предприятием.

Но подобной экспедицией, подобным предприятием не обязательно должно быть нечто столь романтическое (хотя и предельно ощутимо конкретное), как полеты на Марс. Например, подобным предприятием является воспроизводство в одной из азиатских стран структуры Академии наук как действующего полидисциплинарного института, обеспечивающего формирование опережающего задела знаний. В подобном институте фундаментальной науки и методологии нуждается, например, Малайзия3 , накопившая к настоящему моменту определенный банк западных технологий и обладающая опытом их освоения. Поэтому для нее возникает вопрос, возможно ли теперь включать в этот прорывной опыт движения Малайзии новую программируемую научную фундаментальность, нарушая классическую схему: от фундаментальной науки через экспериментальную науку к прикладной? Ведь именно экспериментальная наука является особым полигоном создания фрагментов принципиально новых практик. Однако в этом случае речь идет не о том, чтобы передавать высокоабстрактную заумь, обзывая ее фундаментальной наукой. Нет, вопрос в том, чтобы на основе проделанного мирового деятельностного развития сформировать заново институт познания и ответить, что должно в систематической форме познаваться и изучаться, в каких разделах и областях знаний (возможно, сами эти членения должны быть принципиально новыми, хотя каким-то образом включающими и поглощающими весь объем имеющихся знаний), чтобы осуществлялось развитие системы практик.

Таким образом, речь идет о том, чтобы вынести в Азию проект нового типа научности, сразу же в достаточно близкой перспективе обеспечивающей получение принципиально новых фундаментальных знаний, позволяющих принципиально по-новому и по-другому ставить вопрос о технологическом и социально-институциональном развитии мира. И с этой точки зрения для России Азия – те ее части, которые познакомились и реально приобрели опыт европейского (мирового) технологического развития – это полигон следующего мирового рывка систематического программирования, продвижения во всех областях знаний, на основе изменения самой формы знаний, обеспечивающего качественное преобразование технологической формы организации практик.

Таким образом, речь не идет об экспорте и продаже в страны Азии отдельных замечательных изделий, речь не идет о передаче технологических узлов по производству этих изделий, речь не идет о воспроизводстве уже сформированных научных школ, речь идет о методологическом рывке в области самой онтологии практик – об определении следующего шага развития наук и практик. Этот рывок, развертываемый в Азии и на деньги Азии, мог бы делаться совместно с китайцами, индусами и малайцами русскими, а поэтому он происходил бы также и в России и для России.

Что же это за рывок, и о чем должна идти речь? В принципе этот рывок складывается из пяти принципиальных онтологических проблем, решение которых будет определять фундаментальную структуру устройства наук будущего:

1)                 новый тип мощностно-энергетических реакций, связанный с определением источников энергии приближающихся/превышающих по мощности энергию Солнца;

2)                 раскрытие феномена живого (его происхождения, продолжения его существования) на основе анализа излучений живого организма, работа с подобными излучениями;

3)                 прорыв в природу света, позволяющий более точно определять границы нашей Вселенной и соотношение ее с другими галактическими единицами, – уточнение нашего местоположения;

4)                 разработка новых точных структурно-геометрических языков ненумерического типа для описания устройства практики и принципов ее развития;

5)                 построение представлений о природно-технологических единицах, о практико-натуральных, естественно-искуственных объектах, в которых проникновение в устройство существующего самого по себе объекта связано с определенными технологическими процедурами и организационными формами построения деятельности, а также с изменением уровня организации сознания существа, вмешивающегося в устройство живого. Это должно весьма существенно изменить наши представления об эволюции и генезисе всего живого.

Эти пять онтологических прорывов должны определить ближайший шаг-волну основных практико-технологических прорывов и достижений:

1)                 построение принципиально новой транспортной машины синтетико-агрегатного типа, действующей на основе множественных принципов и перемещающейся во множестве сред; прототипом машин такого типа являются бензо-электромобили, а также самолеты-ракеты, вертолеты-ракеты, бартинипланы (экранопланы) с анализом и определением взаимных сочетаний и взаимовлияний разных принципов по отношению друг к другу;

2)                 построение лазерных станков, при помощи которых создаются материалы, имеющие множество функциональных оболочек, существующие разную продолжительность времени. Результатом подобного действия является революция в станкостроении, которая приводит к тому, что перестает различаться разрезаемая, преобразуемая материя и орудие, осуществляющее это преобразование. Орудие, например, обеспечивает напыление слоев или определяет срок существования некоторого заданного слоя, который через время “Х” стирается и уничтожается;

3)                 создание информационных систем, действующих в реальном времени и сопровождающих осуществляемую акцию, создающих дополнительную информационную среду, позволяющую видеть то, что скрыто и невидимо. В этом случае сама информация начинает превращаться в еще один дополнительный слой, тождественный материальным слоям, – в своеобразную нервную систему изделия-организма;

4)                 создание систем инфраструктур, включающих пучки инфраструктур, объединенных и сочлененных вокруг “полисотектуры”, и включающих энергоинфраструктуру, водную инфраструктуру, канализационную инфраструктуру, транспортную инфраструктуру, информационную инфраструктуру.

Таким образом, контакт с Азией нужен России, чтобы сформировать сам рывок, структуру принципиально новых практик, определяющих переустройство жизни в сложном сочетанном контакте разных цивилизаций друг с другом.