Борьба с монетаризмом последних нескольких месяцев со стороны депутатов, сочувствовавших Правительству Примакова, привела к тому, что слово “монетаризм” стало чуть ли не бранным. Поэтому возникает серьезное опасение, как бы мы не превратились в монетаристских луддитов и вообще не уничтожили бы такое тонкое средство управления, как деньги. Но вот правительство вновь поменялось на инфраструктурно (Аксененко)-монетаристское (Христенко, Задорнов), и по крайней мере монетаристский луддизм нам не грозит. Основная проблема обсуждения современной организации денежной формы состоит в том, что деньги – сегодня основной вид выражения инфраструктурного принципа. Когда мы начинаем обсуждать инфраструктуры, то современной идеей-выразителем инфраструктур являются прежде всего не инженерно-технические инфраструктуры, но деньги во всем многообразии самых различных типов и видов капитала: акционерного, торгового, планирующе-рискового, потребностно-жизнедеятельностного, распределительно-страхового, этно-идентификационного, символически-репрезентационного, консциентально-консенсусного, антропо-оспособительного и валео-возрастного.
Эти дисперсные флуктуирующие типы фокусов мощности, которые в терминах физической экономики и есть имеющие разную природу источники мощности, вдруг при определенных поляризационных условиях начинают складываться в супермассы агрегационных давлений капитала на определенные инфраструктурные мембраны, порождая эффекты самых разнообразных сочетаний, вызывая серьезнейшие сдвиги потенциалов, своеобразные эффекты изменения. Человек, который способен вообразить, как за счет направления или перенаправления финансового потока можно усиливать или ослаблять определенные эффекты сочетания и сплочения, чувствует себя почти алхимическим богом, владеющим эликсиром жизни, способным преодолевать нищету и болезнь. Один крупный специалист по финансовому менеджменту из канадского Министерства здравоохранения и благосостояния нам, например, говорил: “Ведь это удивительно, как люди, разделенные социальными предрассудками и враждой, начинают складываться вокруг денег в единую консолидированную конфигурацию”. И поскольку нас не заинтересовал подобный феномен манипулирования, который нам хорошо понятен и известен, он не нашел в нашем лице благодарного слушателя. Но феномен складывания при помощи инфраструктуры денег и денежных заместителей сочетанных эффектов поведения заслуживает внимания и требует специального анализа.
И здесь мы выходим к важнейшему контрапункту нашей книги. Как это ни парадоксально, но основным типом противопоставления сегодня является не противопоставление “коммунизм – капитализм”. Это противопоставление оказалось ложным, и оно лишь запутывает. Сегодня реально противопоставлены и борются друг с другом финансовый олигархизм и промышленно-производственный “обществизм”. Обществизм в переводе с японского (“сякайсюги”) – социализм. Почему же не использовать слово “социализм”? Мы хотим уйти от заизвесткованного слова и вернуться к русским корням в их обнаженности. Для нас это означает очень многое.
Финансовый олигархизм (или если вводить ряд имен – это Соросо-Ротшильдизм – современная новая форма биржевого ростовщичества, когда не наличные деньги ссуживаются в рост под проценты, но задается ваше финансово-биржевое поведение. Как правильно сказал генерал Николаев, финансовый лохотрон (вы сами оплачиваете свое включение и проигрыш в финансовой игре) – это система взглядов и технологий на развитие общества, которая нацелена на закрепление власти финансовой элиты вплоть до передачи этой власти по наследству. Этот олигархизм является финансовым, поскольку ключевую роль в нем играет власть денег, впрочем, взаимно конвертируемая на голую идеологическую и знаньевую власть (идеологический и академический олигархизм), на бюрократическую власть, на управленческо-технологическую власть (менеджеральный олигархизм). Но ведущей формой является, безусловно, власть денег, финансов. Денежная семиотика определяет все формы планирования будущего и все типы расчетности.
Финансовая элита – весьма просвещенная и культурная часть общества, она готова поддерживать общественную нравственность, но только до тех границ, где это не угрожает ей потерей хоть миллиграмма эликсира власти. Основная идея финансовой олигархии – это удержание власти и получение стабильной прибыли. Среди финансовой олигархии, безусловно, есть сумасшедшие, желающие сверхприбыли любой ценой, и добропорядочные умеренные, считающие, что лучше 100 лет по капле, чем один раз чашкой. Но безусловная жажда власти – это основной жизнеутверждающий инстинкт данной правящей группы.
Из этого утверждения следует ряд интересных выводов. Например, что наиболее последовательным сторонником концепции устойчивого развития является не покойный академик Коптюг, но господин Сорос и что между экологическим социализмом Моисеева и финансовым порядком господина Сороса нет никакой разницы. Устойчивое развитие предполагает стабильное получение дохода, которое оказывается единственно возможным на основе четко выстроенной архитектоники биржевых спекуляций и финансового поведения. Природу разрушать не надо, поскольку это вызовет кризис, приведет к смене власти и к разрушению выстроенных финансовых сетей. Впрочем, не надо и допускать сверхбедность – надо поддерживать ученых, артистов. Бедность чревата социальными катаклизмами и сменой власти. Единственное, что не рассматривается в данной благонамеренной концепции – это проектируемые промышленные “прорывы”, определяющие социокультурное развитие и развитие форм сознания. Программа промышленно-производственных прорывов убийственна для финансового олигархизма, поскольку она приводит к получению нового знания, смене олигархической власти, слому контроля за финансовым потоком. Социокультурно-промышленные революции опасны. Они требуют обобществления новых средств и новых знаний и приводят к слому сложившихся технологий удержания власти и источников доходов.
В современной России представители финансовой олигархии легко узнаваемы, хотя после разоблачений все это выглядит несколько своеобразно. Представителем идеологической олигархии является группа КПРФ во главе с Купцовым и Зюгановым. Голосование коммунистической фракции за геноцидальный бюджет – лучшее подтверждение встроенности системной оппозиции в структуру сегодняшней олигархической власти. Коммунистическая оппозиция нужна сегодняшней власти, как воздух, – это контролируемый канал сливной критики и бурчащего населения. Представителем бюрократической олигархии сегодня является, с одной стороны, окружение “семьи”, с другой – окружение Ю.М. Лужкова. Сам Ю.М. Лужков, безусловно, харизматическая личность, но по старой французской поговорке, “окружение делает короля”. Поэтому столкновение “семьи” с “Отечеством” – это столкновение одной части бюрократической олигархии с другой. Менеджерально-технологическая олигархия – это Кириенко и Чубайс. Кириенко – сциентологический идеолог, а Чубайс – практик. Собственно денежно-финансистскую олигархию в чистом виде характеризовать не будем, она является приводом политической машины, лишь изредка показываясь на поверхности.
Что противостоит финансовой олигархии во всей ее многоголовой гидрообразной форме? Планируемый и программируемый процесс общественного развития на основе промышленного и социокультурного прорыва. Этот конкретно планируемый и программируемый процесс общественного развития на основе прорывов мы и называем обществизмом или социализмом.
И вот здесь мы бы хотели немножко поспорить с концепцией господина Сороса, изложенной в ряде его книг, в частности последней изданной в России книге “Кризис мирового капитализма” (М., 1999). Верный последователь идей Поппера не замечает, что его концепция половинчата, поскольку идея фальсифицируемости знаний и рефлексивности является стыдливым сциетизмом. В своей критике ньютоновской науки господин Сорос останавливается ровно на полпути. И это не случайно, поскольку проблема заключается в том – идет ли речь о прикреплении науки к сложившимся формам практики или же о преобразовании практики (только в этом мы видим революционную роль эпистемологической программы К. Маркса). Действительно, господин Сорос прав, идея рефлексивности как технологический принцип организации мышления и действия была открыта не им в последние 10 лет, а по крайней мере на 35 лет раньше Георгием Щедровицким и Владимиром Лефевром. Различение реальности и действительности (мыслей о реальности) являлось практическим принципом, на котором были построены организационно-деятельностные игры, созданные Щедровицким и применявшиеся прямо перед перестройкой и после нее в различных областях народного хозяйства.
Так чего же не делает господин Сорос? Он исключает возможность введения проектного нормирующего мышления в основу познания. Именно проектное мышление и программирующее действие по преобразованию практики и составляет суть обществизма-социализма. А это знаменитое соросовское выявление хороших ошибок по мере времени всего лишь следствие основы проектного подхода – принципа несовпадения проекта и его реализации. Если действительно ставится задача осуществлять познание на основе проектного мышления, проект с необходимостью будет и должен не совпадать с реальностью, возникающей на основе реализации проекта. Таким образом, в данном случае рефлексия является важной интеллектуальной техникой, обнаруживающей недостаточность всякого проекта в ситуации.
У господина Сороса рефлексия – это совсем иное. Это способ вовремя сообразить, чем его понимание ситуации отличается от общепринятого мнения о финансовом поведении. Это очень важно, особенно если у вас есть рычаги для манипулирования или хотя бы осуществления легкого влияния на общественное финансовое поведение, например, через уважаемую газету, в которой вы вдруг выразите обеспокоенность (или сигнал?) состоянием дел на финансовых рынках России или Гонконга. Действительно, в этом случае рефлексия необходима – вам же надо помнить, что вы придумали сами эту свою обеспокоенность, а отношением с главным редактором воспользовались для того, чтобы “стимульнуть” публику. И когда публика начнет лавинообразно менять свое финансовое поведение (конечно, если начнет), вы можете отрефлектировать, что она так прореагировала в том числе и на ваш сигнал.
При этом можно сказать, что конечно же господин Сорос не осуществляет манипуляцию общественным мнением целенаправленно. Он, безусловно, последовательный мыслитель, он вообще не строит целевого действия, он осуществляет поведение. У него было искреннее беспокойство при обращении во влиятельную британскую газету, но параллельно он думал – а вдруг сработает? Поэтому даже за счет своей рефлексивности, с точки зрения нравственности, господин Сорос не сможет себя упрекнуть. Как говорил Клим Самгин: “А был ли мальчик-то?”
Математическая экономика, “пристегнутая” к статистическим подсчетам экономического поведения с добавленным функциональным блоком рефлексии, – сильная вещь. Сегодня она в России применяется везде – в подсчете рейтингов, в паутине политических сплетен на тусовках, – будь это КПРФ, лужковское “Отечество” или непримиримое “Правое дело”. Главное – спрогнозировать, куда побежит толпа, предварительно спровоцировав ее на это, а затем использовать в качестве преимущества свою отстраненность. Этой достаточно скучной форме существования, за которую, впрочем, платят большие “бабки” – противостоит только одно – программирование и реальное проектирование промышленных прорывов, социокультурное развитие. Но механизмы прорыва не могут быть экономическо-академическими, описанными экономистами – достаточно почитать замечательную книгу под редакцией академика Львова “Путь России в ХХI век” с дарственной и напутственной надписью Ю.Лужкова. Становится понятно, что при огромном арсенале прогнозов и высоком уровне рефлексивной (опять, чувствуете!!!) критики никаких программ и реальных спроектированных механизмов у академиков-экономистов нет. Их необходимо создавать.
Все правильно, механизмами и конкретным мышлением в этой области могли обладать те, кто находился у власти. Все остальные должны были критиковать. Но критика критике рознь. Проблема заключается в том, чтобы спроектировать конкретные механизмы. Наличие конкретного механизма кардинально меняет основную функцию денег: если механизм есть, то вбрасывание денег в сферу действия конкретно выстроенного материально-преобразующего механизма задает одну ситуацию, а абстрактные траты денег на проблему при отсутствии конкретного механизма приводят нас в совершенно другую ситуацию.
В этом состоит основная проблема денег – они выступают измененным видом знания о типе произведенной продукции, о наличии/отсутствии спроса на данный тип продукции, но также и предметом давления, навязывания собственных потребностей. Поэтому можно утверждать, что сегодня происходит вторжение феномена денег в структуру знания. И именно превращение знания в информацию и есть попытка уподобить знание деньгам. Важнейшая характеристика этого уподобления состоит в том, что знание отрывается от агента познания – человек, производящий знание, уровень и форма организации его сознания становится неважен, безразличен для расчетов. Он безразличен для человека, потребляющего знание, и этот человек, потребляющий знание, не хочет уподобляться человеку, который его произвел. Попытка снять этот уровень отчуждения, оказывается, связана с построением нарратива, то есть рассказов в личной форме о том, что и как делается.
Следующая глава
Предыдущая глава
Вернуться в оглавление